Мой школьный друг сообщил мне, что не уверен, просматривает ли кто-то его сообщения и существует ли вообще компания, на которую он работает. Собственно, ошибкой в программе, о которой никто не сообщил, может оказаться тот факт, что ему до сих пор переводят деньги за «репортажи». «Багом» может быть он сам.
В такой реальности я снимал свои последние фильмы. Делал их, повинуясь гипнотической инерции хождения по кругу в тумане. Ездил на кинофестивали в незнакомые маленькие города, получал скромные деньги на следующий фильм. Где-то они выходили в прокат, но проверить это было невозможно. Вполне вероятно, всего этого вообще не было, но кто-то продолжал поддерживать мое скромное предприятие, его постепенно расплывающийся иллюзион.
Я и сейчас не совсем понимаю, где нахожусь. Я по-прежнему вижу эту странного вида треугольную ширму, за которой кто-то продолжает кашлять. Но велика вероятность, что это какие-то машинные звуки — вроде стрекота вентилятора, — которые очеловечивает мое сознание. Где я — в кровати, в фильме, на небе? Я понимаю, что не могу встать и помахать руками, но почему-то продолжаю говорить сам с собой понятным голосом. Этот голос аукается в некоем пространстве, у которого есть акустические характеристики. Я не смог бы выдумать это, если бы сенсоры уже отключили.
После дезинтеграции «Арирана» я мог делать все, что хотел, и плевать, что об этом думали так называемые критики и какие-то там зрители. Как проценты могут быть в десять раз больше долга? Мать, отгрызающая сыну хуй... Помилуй мя, Будда. Но они-то жрали все, что я им подсовывал. «Пьете» дали главный приз в Венеции... В этом фильме был интересный кадр — угорь, извивающийся на асфальте. Глуповатая метафора прозябания голокожего самца в городе. Лучшей придумать не смог.
Главным в последних фильмах было снять их, будто я только что проснулся и вышел за сэндвичем с камерой на плече. Должно быть похоже на видеокассеты со свадьбами или похоронами — то, чем занимаются для заработка студенты киновуза, где я никогда не учился. На Западе это по-прежнему всем нравилось, но потом лахудра обвинила меня в том, что я хотел сделать из нее новую Олимпию. Мое кино оставалось все тем же.
Я возвращаюсь обратно, говорю же. Сказал со сцены: вот мама, а это ее сын, сейчас она будет ему дрочить. Поверили, поохали, попадали в обморок. Потом стали хлопать как сумасшедшие, вытащили на сцену золотую бандуру. Повторения — единственное, что объединяет тех, кто не постеснялся назвать себя художником, а после сделать так, чтобы в это поверили.
После «Пьеты» я решил больше не снимать фильмы для призов. Уезжал за границу, находил идиотку с деньгами, мечтавшую стать продюсершей. Писал сценарий за три дня. Брал бездарных студентов на главные роли, сам все снимал на видео. Называл это просто «съемками». Где-то прочитал: Стравинский называл свои додекафонные пьесы «вещами». Мои последние фильмы — про освобождение от химеры качества, в них бьется горячее сердце свиньи. Самое родное нашему. В азиатском кино никогда не думали о «качестве». Западная чушь.
Когда жил в Париже, неподалеку был легкоатлетический стадион. Соревнования по легкой атлетике — странное зрелище, происходит много всего и сразу, как у Босха или Олтмана. Мясистые жопы прыгуний, насаженные на шесты, приземлялись в огромную бадью с лавой. На заднем плане паслись лошади, исполнители кантри пели свои простые песни. Я сидел на трибуне молодой, посасывал мочепиво. Все это было классно.
Она выходила на балкон, вставала у окна курить. Я подходил к ней сзади, распускал ей волосы. Брал за бедра, начинал покусывать шею, щеки, уши. Расстегивал пуговицу на джинсах, засовывал палец. Снимал штаны, ставил раком на кровать, встроенную в балконный угол, как у англичан. Когда нагибал ее, чтобы уложить, она всегда сообщала мне, срала уже или нет. Если нет, убегала в туалет. Ей всегда удавалось опустошить жопу, когда захочется, удивительное качество. Потом прибегала обратно немного влажной и ложилась-вставала у кровати. Все это — не вынимая сиги изо рта.