Все мои фильмы — экранизации картин. Никто, кроме меня, не смог бы снять «Остров мертвых» или «Желтый дом» так натурально. Человеку, живущему в мире сверхтонких зубочисток, приходится прокалывать себя постоянно. Такая жизнь ничуть не лучше наркоманской.
«Те, кто занимаются производством популярной культуры после сорока, страдают остановкой в развитии. О чем они могут рассказать человеку, который не хочет быть вечным подростком? Только о своих деньгах. Что такое рок-музыка 21 века? Старческий запах изо рта».
Злой он, чертов критик. Как он меня обсирал... Но я подпишусь под каждым недобрым словом, когда-либо сказанным.
ФРАГМЕНТ НЕЗАКОНЧЕННОГО СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ВЕЛИКИЙ», НАЙДЕННОГО В БУМАГАХ ПОКОЙНОГО.
Петр сидит на кровати в первоначальном дворце своем и думает вслух.
Петр: Сидючи здесь, у излуки сей, узрел я и минору водную, и троеструие, из нее текущее, всевластное, и прочие чудеса навигационно-геометрические, о коих могут мечтать лишь великие государственные умы на просторе вольном. Потом взял рейку и начертил на одном из островов решетку из прямых линий, чтоб разрыхлили чухонскую почву каналами наподобие амстердамских. Странно, но прямые линии здесь сами начинают изгибаться под карандашом, а после наполняются водой. И циркуль говенный какой-то, а где старый мой гейдельбергский, ума не приложу.
Я первый здешний правитель после Рюрика, который может сам вырезать себе лодку да и уплыть на ней к чертовой бабушке. Те, кто обвиняют меня в том, что я своровал название страны у пруссаков, а флаг и прочее, включая телевидение, у малых голландцев, не сиживали у истоков троеструия всевластного на месте пустом. Те, кто правили махиною сею до меня и будут двигать ею опосля кончины моей, суть уродливые карлики из моего позавчерашнего сна. Но я проснулся! И запахло вкусной свеже-обтесанной древесиной. Молодец швед, знатную светелку выстругал. А то не циркуль ли мой под умывальником-то валяется, едритте дритте, фрау мадам...
Слушаю лекцию про себя, читает какой-то американский профессор. Like, people went to Paris to become artists, to live, paint, become someone. He went to Paris to become someone, not a painter, although he painted, but his medium was cinema. With him, it’s not camera-stylo, it’s camera-paintbrush. His films are paintings, not in the sense they haw strongly pronounced visuals. They do not, except for Spring, summer... But he never cared about drama, creating behavioural motivations for his characters, he never cared about that. His characters are not people, they are cine(ma)tic entities, objects who walk, eat, drink, fuck, talk very little or not at all and just grunt, like in Moebius. He never writes stories, just conflicts. It’s a two-dimensional world, but with thick impasto, thrown on canvas with a knife.
So, it’s not camera-stylo, it’s camera-knife. Not vouvelle vague, but still la vague, a wave, as his pictures are always half-drowning in water, bathing in it like all photographic film does. In places where sea is always around, where you don’t have to fly to it, it’s not a getaway location, but a part of an everyday routine. One can lodge a chair in it. Sea becomes a Paris of sorts one can live in to become someone in one’s mind... Наушник лопнул, не дослушал, а жаль, было интересно, само звучание языка. Американцы говорят, будто обжираются словами. Англичане — наоборот, выплевывают.
Когда бабы пихают себе кислоту в губы, чтобы пялиться уточкой в телефон, над верхней губой у них появляется черная полоска тени, похожая на усики злодеев из старого кино. Хочется нажраться с ними, а потом дать в морду.
Новая мировая война должна стать сразу Четвертой. Третью придется пропустить» потому что она, как нам всегда твердили, будет ядерной. Малер боялся проклятия Девятой, так появилась «Песнь Земли». Он не смог обмануть судьбу, но все-таки пожил еще немного. Есть люди, которые чувствуют, что в жизни появляется смысл, только если ее сильно усложняют. Некоторые страны полностью состоят из таких.
В моих фильмах все выглядит по-дурацки: интерьеры, одежда, люди, желания, страдания. Только море выглядит так, будто я к нему не прикасался. Критик, который напишет про меня книгу, будет думать лишь об одном: когда уже это закончится? Осталось посмотреть еще три, потерпи немного, дружок. Художник, который хочет запечатлеть суть, обречен на то, чтобы вещи на его картинах выглядели так, чтобы на них не хотелось смотреть. Они не должны быть ни красивыми, ни уродливыми. Просто никакими. Как у Сезанна.
Став Траволтой, уже не вернешься в Кейджа. Даже если оба давно нахер никому не нужны. Такое вот кино, 빅토르 초이. Снимать через краба.
Предпоследний родился из одержимости Ло Пу Шаном. Однажды посмотрел несколько его фильмов по телику в отеле северного города. По местному каналу шел ночной марафон, такое еще случается. Субтитров не было, но я понял: все его фильмы — про конец света. Все мои — тоже. После коммунистов, но до мобильников никто у вас не утруждал себя приличиями, особенно в кино, продолжаю я. Герой, едва войдя в кадр, сразу начинал кого-то трахать, убивать либо философствовать. Ничего лишнего — драматургии, правдоподобия и прочей чепухи, недостойной даже кавычек.