В Сеуле у меня в сортире лежал Бодрийяр, и я всегда начинал читать с начала, потому что напрочь забывал все, о чем уже прочел. Этот город, откуда я наконец уехал, но в котором мои мозги продолжают жить, — мир симулякров. В нем невозможно процарапать свою линию, потому что городские службы работают круглосуточно и ночью заметают все следы. На пустынных улицах вечный стрекот стирания следов, с утра все как новое. Позолоченная пещера символов, которые не успевают нормально овеществиться, до того как с них сотрут признаки жизни.
Русские бабы никогда не срут перед сексом, хотя многие любят, когда их имеют в жопу. Через неделю у меня в гостинице вся простыня была в говне, пришлось переезжать в другую. Все это быстро стало напоминать день, когда мы наловили креветок в армии, а потом всю ночь дристали в спальные мешки. Дали увольнительную, но денег на гостиницу не было, спали в мешках. Было так холодно, что из них невозможно было вылезти, пришлось спать в говне.
«Кисэнчхун» — скучный фильм, в нем нет ничего, чего не было у Ренуара. Кстати, Ми Ха Ко со мной согласен. Сходил посмотреть в черно-белом: еще один узкоглазый хочет, чтобы его считали Куросавой. В чем он точно прав, так это в том, что нищие корейцы жутко воняют. Говорят, Север тратит на борьбу с запахом большие деньги, потому что там воняет вся страна, иначе нельзя было бы ходить по улицам. Но там и так никто не ходит после работы, сил не остается. Плохо питающийся человек все время бздит от пустоты в желудке, его тело начинает поедать себя и превращается в постоянно подгнивающую помойку. В этом городе в одном подвале делали приличный кальбитхан, я там познакомился с миловидной вьетнамкой, варившей супы в соседнем киоске. Съездил с ней и второй в спальный район, выпили бутылку змеиной. Крепко сцепились — по-азиатски, без сентиментальности. Поспал потом великолепно. То, что я называю хороший день.
Ненастоящее время... Зачем ходить куда-то, когда можно получить то же самое, оставаясь дома? Зачем я продолжаю снимать фильмы, которые никому не нужны? Я не тщеславен и давно заложил свои статуэтки. Одну попробовал растопить, выяснить, есть ли там драгметаллы, но она слиплась в комок и я не смог раз-бить ее даже ломом. Зачем поперся в Алма-Ату? Мне предлагали в три раза больше, чтобы снимать в этом городе. Спасибо, это очень мило, но я не могу снимать русские рожи, мне нужны узкоглазые. Я не могу снимать женщину, если у меня не стоит. На женщин с такими глазами и кожей у меня не стоит. Зачем я поперся в Юрмалу? Ми Ха Ко предлагал жить у него на даче. Зачем это серое побережье, где все время играет Адажиетто? Зачем эта чумная музыка? Или чумовая? Никак не начнусь правильно мыслить на этом языке, у которого нет костей. Толстая критикесса сказала, что сможет недорого продать дом на побережье.
Когда я вижу женщину, меня интересует лишь один вопрос: бреет ли она лобок. Чтобы ответить на него, я готов пойти на многое. Пощечина в этом смысле — меньшее из зол и, пожалуй, самое музыкальное. Нет ничего приятнее сухого треска румяной мембраны, отбивающей такт эйфории подчинения. Европейцы не понимают, что в азиатском кино пощечина не объявление войны, а продолжение разговора.
Я бы сказал, русские бреют фифти-фифти — чем моложе, тем чаще. Юницы меня не возбуждают, как и старушки. Кисловатое, холодное яблоко с коричневым синячком — вот он, заветный плод. Актрисы с их блядским нутром самый говенный материал. В каком-то смысле все бабы — актрисы. Никто из них не проживает собственную жизнь, потому что единственный их талант — смотреться в зеркало. Я смотрюсь только когда ссу в зеркальном сортире, которых в этом городе до сих пор полным-полно, вот смех. Не понимаю, как я добился успеха в этом деле, почти не будучи нарциссом. Любить себя с такой рожей было бы претензией. Гомиков, кстати, это никогда не останавливало. Джэхён как никто умеет засунуть огурец себе в задницу.