«Войны и эпидемии всегда идут друг за другом. Болезнь поначалу косит всех, война — только несмышленых идиотов, разрешивших порубить себя на фарш с машинным маслом. Потом все меняется: от болезни делают прививку, а война начинает потрошить всех, кто живет в ее время, ибо она несовместима с жизнью». В каждом из моих фильмов война перманентна, как и в любом доме Севера и Юга. Нельзя спрятаться от нее в кокон, трупная вонь все равно просочится сквозь щели. Можно только бежать, украв старую географическую карту, чтобы с ее помощью найти смерть на своих условиях.
«Как думаешь, хоть одного поймаем до дембеля?»
Когда ты экзотика, можно позволить себе гораздо больше. Тебя не считают равным, но не ниже себя. Вот он, парадокс постколониального экзотизма, продолжаю я. Все дело в культуре. В Америке, стране придурков, ты будешь неполноценным червем с деревенской ухмылкой. Штатовские dolboyebi еще в 50-е выучили пару корейских названий, чтобы охмурять ими баб. «Я положил десяток узкоглазых между ущельями Пак Чон Хи и Чон Ду Хван». И ноги раздвигаются автоматически, как двери в метро.
Зато во Франции будешь порочной энигмой. В Париже я поспорил с другим художником, что мне отдадутся все, с кем буду знакомиться при помощи одной-единственной фразы. Год потом ужинал на халяву, у него был богатый дядюшка, который тоже хотел узнать, что я говорил всем этим француженкам. Но я не кололся. «Уверен, твоя щель напоминает свежеотрезанную коровью башку, если смотреть на нее с хребта, которого уже нет». Никто не устоит против подлинной экспрессии.
Из всех моих фильмов пять с Джэхёном — самые популярные, потому что у него почти европейское лицо. Как-то я покрасил другого актера в мулата, в дуэте они смотрелись какМел Гибсон и Дэнни Гловер, застрявший на толчке. Правда, в Корее этого никто не оценил. Джэхён, забивающий пса на мясо бейсбольной битой, — самая корейская сцена в истории кино. Странг, которому еще предстает стать Дайсартом. Наш национальный вклад в мировую культуру. Как говорил мой сосед, верь мне, я на этом собаку съел.
«Адрес неизвестен» — единственный рамен-вестерн, снятый под музыку Сати. Шон, Джон, Джэхён...
Раньше человечество спало лишь по ночам, теперь — круглосуточно. Все видят на своих экранах одни и те же сны. Конец вида приходит с одинаковыми снами. Я смотрел фильм на кинофестивале: девушка положила ладошку в тарелку с пюре и начала месить его. В том же фильме забивали коров на бойне. Сцена с пюре показалась мне более отвратительной.
Размороженный холодильник пахнет гниющей мертвечиной, что довольно странно, учитывая популярность выражения «хладный труп». Как я понимаю, дело тут не в температурных превратностях, а в том, что размороженный холодильник сам по себе — труп. Причем полный, ведь у холодильника не может быть второй, «эстетической» жизни. У моих родителей в детстве был очень красивый радиоприемник-фольксэмпфенгер, который стоял в гостиной еще много лет после того, как перестал работать. Кто оставит на кухне неработающий холодильник?
Предметы, в отличие от людей, превращаются в трупы незаметно. Выкидывая на помойку торшер или обогреватель, я всегда думал о том, жив он или мертв. Собиратели винтажаных предметов — коллекционеры трупов, вроде военачальников. Мой крокодил, пряча вещи под воду, спасал их и от жизни, и от смерти. Вещи-носферату, лишенные теплого тела, но сосущие кровь, — мир будущего. В нем не имеет смысла жить. Жизнью художника всегда был переезд из одного неприятного места в другое, но только сейчас «покровители» требуют, чтобы их деньги отбивались. Жадные ублюдки.
Мне всегда говорили, что от моих фильмов хочется трахаться. Взять с собой молодую сучку в Париж, швырнуть ей в компаньонки черную кошку. Заспать по плацкартам. Снимать, как она шляется по кладбищам и попрошайничает. Вот вам кино! Режиссер — мужик в противогазе, преследующий жертву по пересеченной местности. Убежать от него невозможно, он по обе стороны камеры. Когда он снимает маску, под ней не лицо, но город. Порочный 김기덕, Гидок Отмененный. Гиена Ким.
В южном городе старался убегать от внимания и однажды смылся на автобусе на кривую улочку имени другого южного города. Пройдя мимо зацветающих примул и цикламенов, набрел на маленький зоопарк, где местные садисты держат бегемота. Мать мне рассказывала, как они расшвыривают хвостом какашки, словно веером. У меня была баба, вся в коричневых, разбрызганных по телу родимых пятнах, с поцарапанной твердой кожей. На позвоночнике островком зияло самое большое пятно, размером с трапезундский золотой пятак. Видел такие в музее южного города. Бегемота звали Фрида.