Не знаю, возможно ли вообще жить так совсем-совсем просто. Чтобы никогда не надо было притворяться? Наверное, для этого нужна прежде всего смелость. То, чего мне больше всего не хватает. Я слишком многого в себе стыжусь. Например, не решаюсь сказать, что я такая невежда в музыке.
Но это, пожалуй, не самое страшное. Ведь я не решаюсь даже возразить девочкам, когда думаю иначе, чем они.
А если и возражаю, то как-то наполовину.
Сколько раз, когда в душе мне хотелось вмешаться в чужие споры, я не делала этого. У меня, конечно, не хватит решимости высказать даже свои идеи про наших малышей.
В чем же дело? Разве я не уверена, что права? Или я просто малодушна и труслива, потому что совсем не так легко противопоставлять свое мнение мнению других.
Но и молчать нелегко.
Занятие в группе. Тема — хорошее поведение. Сначала лекция воспитательницы. Потом — главный пункт: Сассь! Айна, разумеется, пожаловалась. Кажется, директору. На то, что она не будет поднимать эту историю, конечно, нечего было надеяться, хотя последнее воскресенье у нас прошло дружно и мирно. Жалоба ребенка известных и важных родителей — это не пустяк! Так считает прежде всего сама Айна. Иначе она не стояла бы рядом с воспитательницей с высокомерным видом победителя! Она рассказала всем нам хорошо знакомую историю о том, как Сассь ругалась, как вылила на нее «помои», как Сассь постоянно всем противоречит, как таскает в спальню хлеб, и декларативно заключила: она не хочет учиться с такой девочкой в одной школе, быть с ней в одной группе. Ее мама и папа, конечно, тоже этого не хотят.
Лицо Сассь было презрительным и равнодушным.
— Тогда пусть твои папа и мама возьмут тебя из нашей школы, если тебе не нравится. Все равно тебе от школы мало толку. Уже в третьем классе, а читаешь плохо, и ночная дежурная должна тебя будить, чтобы ты сходила пописать...
— Сассь! — предупредила воспитательница. Сассь слегка повернулась и продолжала бубнить:
— И вообще, какие же это помои? Я, что ли, помоями умываюсь? И почему эта капля чистой воды вывела ее из себя?
— Значит, ты считаешь, что воду, которой ты умывалась, можно выливать на других? — многозначительно спросила воспитательница.
— Нет, почему же на других, — искренне удивилась Сассь. — Я ведь только на Айну. Чего она по всякому пустяку бегает жаловаться и постоянно доносит.
— Подойди сюда, — воспитательница притянула к себе упирающуюся Сассь. — Посмотри мне в глаза. Вот так. Я с тобой согласна, что жаловаться и доносить — некрасиво. А разве ругаться — красиво? Ты не отвечаешь? Значит, тебе самой это не нравится. Не понравилось Айне, не нравится и мне. Но как ты думаешь, что получилось, если бы каждый, кому что-то не нравится, стал выражать свое недовольство таким образом? Потоп, не так ли? И разве ты не боишься, что в таком случае больше всего воды будет вылито на тебя?
При упоминании о потопе в уголках рта Сассь появилась усмешка. И может быть, все обошлось бы — Сассь, слушавшая воспитательницу, уже готова была извиниться, — если бы Айна не пришла к выводу, что ее опять обижают. Она была глубоко возмущена, что ее же еще осуждают за жалобы и никто не собирается выгонять Сассь из школы. Собралась было заплакать, видя такую вопиющую несправедливость, но тут же раздумала, так как в разговор вмешалась Веста, неожиданно в какой-то мере вставшая на ее защиту.
— Что правда, то правда. Поведение Сассь невозможно. Она огрызается по всякому поводу, и в группе из-за нее вечные неприятности. Особенно в последнее время. И в этом нет ничего удивительного. Те, кому положено смотреть за Сассь и призывать ее к порядку, вместо этого защищают ее и балуют. Даже постель за нее стелят и носят на руках в умывалку. Не хватает еще, чтобы кормили с ложечки.
Я уже знала, раз будет обсуждаться поведение Сассь, то отвечать придется и мне. Я кое-что обдумала, но теперь вдруг струсила. Я заметила, что глаза Сассь вдруг стали настороженными и почувствовала, как вторая маленькая заговорщица, сидевшая рядом со мной, словно напоминая о себе или ища защиты, прижалась ко мне. Я положила руку ей на плечо. Не бойтесь, я ни за что не предам вас. Честное слово родины! Я буду защищать вас, как только сумею.
Я встала. Начала бессвязно:
— Вот уже целый час мы говорим здесь о поведении маленькой девочки. Можно подумать, что мы, все остальные, ведем себя образцово. Ну, ладно, пусть Сассь выражалась некрасиво и недопустимыми словами. И, к несчастью, еще в присутствии Айны. Но откуда у Сассь эти слова? Она их сама, что ли, придумала? Самое интересное, что сейчас, перед воспитательницей, мы все вдруг делаем вид, будто никогда в жизни не слышали таких слов и будто между собой мы изъясняемся только в изысканных выражениях и ведем себя образцово. У нас никогда не бывает неприятностей и ссор, не так ли? Давайте лучше признаемся честно: разве мы, большие девочки, подаем нашим младшим сестрам, а они ведь нам все-таки сестренки — настолько хороший пример, что имеем право их обличать и обвинять?
Раз начав, я не могла остановиться. Я так разгорячилась, что мне даже жарко стало, но вскоре мой пыл был охлажден.
— Меня во всем этом интересует только одно, — протянула Веста со своим обычным кислым выражением лица, — почему эти наши маленькие сестрички (как язвительно это прозвучало!) — как здесь только что было очень трогательно сказано — не берут примера с тех своих старших сестер, которые не ругаются и ведут себя во всех отношениях безупречно? Почему именно у наших прекрасно воспитанных дам такие плохо воспитанные подопечные? Быть может, при всей величайшей мудрости, которая здесь в последнее время процветает, найдется ответ и на этот вопрос?
Итак, как говорится, камень в мой огород. И довольно внушительный булыжник. Это, конечно, правда, что именно у меня — а ведь я, пожалуй, ни разу в жизни не ругалась и не собираюсь этого делать и впредь — именно у меня оказалась такая подопечная, как Сассь, которая ругается и вообще плохо ведет себя, и что, например, у Весты, без лишних раздумий употребляющей, если придется, совсем не изысканные слова, ее подопечная Марью — самая скромная и хорошая девочка в интернате? Что я могла возразить против этого факта? Хотя мне все это и показалось очень несправедливым и подействовало на мои добрые намерения, как ушат холодной воды.
И вдруг помощь подоспела оттуда, где я меньше всего могла ее ожидать.
— Что ты, Веста, говоришь, — вскочила Сассь, — ты думаешь, я не понимаю, что ты думаешь. Ты сама не понимаешь! Кадри, что ли, велела мне ругаться? Дура. Кадри, наоборот, всегда запрещает, и тебе тоже. Если хочешь, я докажу — ради Кадри, что больше никогда на свете не скажу... ну, такого слова. А ты постоянно не пили других. Что из того, что ты староста группы. Как старосте-то и нельзя. И Кадри оставь в покое, вот что. Она все равно в сто миллионов раз лучше тебя, и Кадри надо бы быть нашим ста...
Я потянула Сассь за подол к себе, так что она запнулась на полуслове, но рядом со мной тут же зазвучал звонкий голосок Марью:
— Кадри рассказывает нам сказки и играет с нами и не задается ничуть, и вообще она никогда на нас не кричит...
От смущения я готова была убежать из комнаты. Похвала очень приятная вещь, но незаслуженная похвала хуже осуждения.
— Кто же это на т е б я так страшно кричит? — резко спросила Веста.
— Ты-то, правда, не кричишь, — испуганно отступила Марью. — Только ты...
Девочка прикрыла рот обеими руками. В комнате послышался смешок.
— Ты не кричишь, нет, — вдруг смело добавила Тинка, — только ты иногда так скажешь, что жить тошно.
Веста презрительно бросила:
— Еще вопрос, кому от кого тошно жить.
— Довольно! — голос воспитательницы прозвучал так, что стало ясно — никакие дальнейшие споры недопустимы, и все же Тинка рискнула:
— Когда-то мы все-таки должны выяснить это положение. Это становится невыносимым. Мы рабы, что ли? По крайней мере, я считаю, что нам надо поднять вопрос о старосте группы.