Меня охватывал жгучий стыд, когда я представляла себе, как Ааду, Энту и вся эта ухмыляющаяся банда, которая ничего не пощадит ради своих пошлых насмешек, читала мои записки. Читали мои самые заветные мысли. Мысли, записывая которые, я была так счастлива, потому что мне казалось, что я сумела сказать что-то самое заветное. Теперь мне это уже не кажется. Совсем нет. При воспоминании о любой строчке меня охватывало жгучее чувство стыда. Я громко стонала и, кажется, даже скрипела зубами.
Значит, это и была месть Энту. За что же именно он мне мстит? Что я ему сделала? Я ведь только раза два попыталась защититься от ударов! Ой, до чего же мне опять хочется уйти из этой школы! Опять в мою старую школу, к Урмасу. Если бы можно было сейчас поговорить с Урмасом! Но придется довольствоваться письмом. Только письмом. Только ведь это совсем не то. Надо долго ждать ответа, да всего и не напишешь... И ведь Урмас не может сделать, чтобы не было того, что произошло, просто вместе с ним все было бы легче перенести. Конечно, легче.
Я ударила кулаком по подушке. Наверно, и Свен принимал в этом участие. Мальчишки просто ужасно единодушны, когда задумают что-нибудь в этом роде. Я снова ударила кулаком и тут же почувствовала, как кто-то дотронулся до моего плеча. Я застыла. Не хватало еще, чтобы кто-то видел мою истерику. Медленно поднимаю голову. Надо мной склонилась Лики.
— О, Лики, Лики, Лики! — Я зарываюсь головой ей в колени. Она тихо спрашивает:
— Что с тобой? Почему ты убежала из класса? Я объяснила, почему.
— Ах, значит, это-то они и изучали на большой перемене, когда я проходила мимо, — сказала Лики. — Это что же, твой дневник?
— Не-ет, не совсем, то есть почти дневник. Понимаешь, это мои литературные опыты или, ну, в таком роде... Я пишу в эту тетрадь и это... Ох, это гораздо больше, чем просто выдуманное. Это такое, что никто не должен читать, разве только ты или Урмас, а теперь вот они! Ох, до чего же гадко, до чего все это гадко!
— Как они его раздобыли? — задумчиво спросила Лики.
— Если бы я знала. Обычно тетрадка вместе с дневником и письмами у меня заперта. Но на этот раз я забыла ее в ночном столике. Я ведь не могла подумать, что она может кого-то заинтересовать и что ее потихоньку... Ой, нет!
— В ящике, в тумбочке? — удивилась Лики. — Но как из твоей тумбочки она могла попасть к мальчишкам?
Об этом я и не подумала. Но именно это больше всего волновало Лики.
— Это должен был сделать кто-то из нашей комнаты. Или, во всяком случае, из нашей группы. Кто же может быть таким поросенком? Ничего, уж это я дознаюсь. Так этого оставлять нельзя. А теперь постарайся быть выше. Сейчас надо идти в класс. Вайномяэ уже спрашивала о тебе. Я сказала, что тебе стало плохо. Она послала меня посмотреть, что с тобой. Ну, пойдем. А то еще придет сама, тогда объясняйся.
Всегда нужно держать себя в руках. Если долго упражняться, то это вполне возможно.
Вайномяэ спросила только, могу ли я быть на уроке. Я кивнула, и она больше ни о чем не допытывалась.
К концу урока, когда она стала спрашивать, она вызвала меня прочитать какое-либо из стихотворений Лийва. Совершенно механически я начала первое, что пришло в голову.
Кто хочет нравиться, тот всегда,
подумав «нет», отвечает «да»...
Я заметила, как Энту резко повернулся и сквозь очки уставился на меня, как кошка на голубя. Я подняла голову. Слова приобрели какой-то новый смысл. Они не совсем соответствовали случившемуся, но в них был вызов всем подлым людям.
Кто верен себе, своему уму,
тот смерти назло и назло всему
не тщится нравиться никому...
Я бросила эти слова, как перчатку, прямо в лицо своим врагам, тем, кто сидел слева. Возможно, что они поняли это. Во всяком случае, Энту и Ааду наклонились друг к другу и что-то зашептали.
Учительница же, конечно, восприняла мое выступление со своей точки зрения:
— Так, ты когда-нибудь училась декламации?
— Нет, — в замешательстве ответила я.
— Прочти, пожалуйста, еще что-нибудь. Что-нибудь лирическое. Какое стихотворение Лийва ты любишь больше всего? Можешь прочесть и по книге.
— Я не знаю. Очень многие нравятся.
— Ну, а все-таки...
Я начала читать «Осенний цветок». Я его знала на память, хотя его нам не задавали. Но оно мне очень-очень нравится. Я не обращала внимания на то, что и на левом крыле все глаза были обращены ко мне и уши ловили каждое мое слово. Читала, подбодряемая взглядом учительницы, читала только для нее и для себя:
...Солнце старое и усталое
на цветок глядит, словно мачеха.
Дочь приемную, нелюбимую,
выдавали так без приданого.
В сером рубище, чуть прикрытую...
А под рубищем тело чистое!
Как страшно и трогательно прекрасно это стихотворение, несмотря на свои старомодные, а иногда и устаревшие слова. Или именно благодаря им. Почему это в старинных песнях и цветы живут большой жизнью, а у нас в классе некоторые молодые люди, словно мертвые камни.
— Я вижу, что ты понимаешь стихи. Отлично. Садись!
Не столько эта оценка, сколько похвала, прозвучавшая в голосе учительницы, по-настоящему обрадовала меня. За время, что она преподает у нас, мы убедились, что «отлично» она ставит совсем не из любезности.
Может быть, именно поэтому я восприняла это как вознаграждение за мой недавний позор. Кроме того, произошло нечто совсем странное — или мне это просто показалось? Во всяком случае, сразу после меня спросили Энту, и он прочел «Грустна твоя родина»... Он читал просто и человечно. Словно и правда понимал что-то. Если бы я хоть на минуту могла забыть, что это Энту, то, возможно, сочла бы его чтение искренним.
Слишком много произошло в этот несчастный день.
Я видела, как сразу после звонка Лики подбежала к парте Энту и Ааду и как там собралось чуть ли не полкласса. Догадалась, что это из-за моей тетрадки, но я-то знала, что никакие объяснения теперь не нужны, во всяком случае, мне.
Мне было ясно одно — в дальнейшем надо за сто верст обходить Энту. Он слишком основательно и бесцеремонно вторгся в самое мое сокровенное. Он сделал это, как жестокий захватчик. Почему-то я все время знала и чувствовала, что именно он главный виновник. Никогда не смогу ему этого простить. Никогда!
Как назойлива была на переменке Марелле, приставшая ко мне с расспросами! Уж такая я и есть — мне очень трудно не отвечать, когда меня спрашивают. А особенно, если это делается по такому следственно-судебному методу. Мне стало куда легче, когда, наконец, к нам присоединилась Лики. Она перевела разговор совсем на другие темы. Лики — одна из немногих, кто всегда умеет вовремя сказать, а если надо, то и промолчать. Мы прошли по коридору целый круг, как вдруг Энту пробрался между гуляющими и остановился перед нами. Он протянул мне мою злосчастную тетрадь. Не говоря ни слова, я схватила ее и тут же хотела вырвать листы и разорвать их. Я хотела вырвать все листы сразу, но мне это не удавалось. Лики удержала мою руку.
Энту все еще стоял перед нами. «Я возвращаю это тебе». Я даже не смотрела в его сторону. Заметила только, как Лики спокойно и медленно смерила его взглядом с ног до головы, словно собиралась шить ему новый костюм.
Энту стоял и, казалось, хотел что-то сказать, но я взглянула на него, и он только пожал плечами и исчез.
— Что это с Энту? — спросила Марелле.
С Энту?! На такие вопросы способна только Марелле. Раз уж она моя одноклассница и к тому же сидит со мной на одной парте, то ничего не оставалось, как посвятить ее в это дело. Лики взяла это на себя и сделала это насколько возможно кратко. Марелле принялась развивать эту тему вопреки всякой логике.
— Я не верю, что Энту это сделал.
— Конечно, не своими руками, но именно он подговорил кого-то сделать это.