– Кстати, шеф, это тоже надо взять на заметку. Даже настоящий снег такой ровной горкой здесь бы не лежал. Осадки так не выпадают, согласитесь?
– Может, это слон навалил? Какой-нибудь внеземной?…
Шутку не поддержали. Взглянув на часы, офицер Пульхена, исполняющий в институте и здесь обязанности начальника охраны, негромко предупредил:
– Время, Борис! Еще полчасика, и сворачиваемся.
– Не вижу причин для тревоги. Все пока тихо.
– Вот именно – пока. Осторожные люди рекомендовали не задерживаться.
– Что нам может грозить?
Офицер пожал плечами, поправил закинутый за спину автомат.
– Мы на чужой территории. Этого уже достаточно.
– Жаль горючего. Выбраться сюда, чтобы взять три десятка проб? – лицо Воздвиженова сморщилось. – Послушайте, капитан, может, черт с ней – с перестраховкой? До вечера еще пропасть времени. Давайте поработаем? Хотя бы пару часов? В кои-то веки выбрались! – и, не давая возможности офицеру ответить, Борис тотчас обернулся к подчиненным:
– Ну, что там на эмографе?
– Вроде тихо. И магнитофон, похоже, впустую пишет. Ни птиц, ничего.
– Пусть пишет. Что-нибудь все равно должно быть. Не птицы, так звери с насекомыми. Пошарьте на высоких частотах…
Глядя на Воздвиженова, капитан сердито потер переносицу. Сдернув с груди трансивер, щелкнул питанием и поочередно стал окликать притаившихся в оцеплении автоматчиков.
На этот раз нюх подвел Лебедя. Ему казалось, он откапывает детей, а это оказались мутагомы. По всей видимости, он опоздал…
Стряхнув с большеголовых кукольных тел ржавого цвета пыль, Лебедь, поспешно, не давая им пробудиться, обернул мутагомов в собственный ветхонький пиджачок. Поднявшись, прошел в соседнюю комнату, лишенную потолка и одной из стен, обессиленно рухнул в уцелевшее кресло. В последнее время он уставал с пугающей стремительностью. То есть сначала это было закономерным последствием затянувшегося голода, но потом… – потом все пошло в разнос. Несмотря на то, что температура воздуха чуть поднялась, несмотря на опеку друзей. Возможно, все его беды заключались в том, что он еще чего-то ждал. Каких-то, может быть, счастливых перемен, какого-то малого, но явственного результата всех их трудов. Ведь ждал же чего-то Вадим? И Пульхен, наверняка, ждал. Иначе чего ради мотался бы он по городу, день и ночь сжигая плесень, отстреливаясь от мародеров, обезвреживая мины и затевая какие-то строительства? И те, кто организовывал институты выживания, – тоже, вероятно, на что-то еще надеялись. Травоеды, солнцепоклонники, уринисты… У всех, наверняка, были какие-то результаты. Во всяком случае о таковых любили поговорить. Лебедь слышанному простодушно верил, хотя и знал расхожее правило: хочешь увидеть результаты, дождись смены поколения. А уж ему на это надеяться было смешно.
Когда хоронили Бульончика с Климом – первых соратников Вадима, он еще оставался самим собой. Но после того, как в черный список угодили Володя с Амандой, Дракончик с Ваней-Пенопластом и добрый десяток институтских друзей, Лебедь сломался. Именно тогда он понял, как мало, в сущности, нужно человеку, чтобы сойти с ума, то есть выйти из себя и не вернуться.
А может, все случилось после того, как он просмотрел фильм с расстрелом.
Хотя почему фильм? Это был не фильм, а правда – жестокая и безумная. Лебедь прятался тогда в таких же развалинах, а они там, на другой стороне улицы, выстраивали вдоль стены трубадуров, отнимая гитары и трубы, колотя музыкальными инструментами по головам, пиная сапогами, тыча в спины и лица прикладами. Их было довольно много – этих одетых в гражданское палачей. И было им мало приближающейся расправы, они жаждали прижизненных стонов и криков. Бедный Лебедь, глядя на избиение одной кучки людей другой, кусал губы и горячечно шептал – то ли уговаривал кого-то, то ли молился: «Сейчас… Вот сейчас они остановятся… Ведь они так похожи! И те, и другие. Нельзя же так мучить себе подобных!..» Лебедь и впрямь верил, что экзекуции не суждено состояться. Эта кровь и эти крики – что-то должно было отрезвить разгоряченные головы! Однако происходило обратное. И кровь, и глаза мучимых только разжигали палачей. На крики и жалобы слетались со стороны, били вдвойне, заставляя умолкать, выпрашивать пощады на коленях. Все прекратилось только тогда, когда вооруженные люди устали. Бить долго и мучить в самом деле не просто. Лязгнули затворы, вздернулись стволы, пламя ударило в лежащих, скрюченных, прикорнувших к стене. И самое жуткое, что Лебедь вздохнул с облегчением. Грянувшие очереди принесли долгожданный покой. И ему, и палачам, и тем, кого расстреливали.
Грохот стих, все закончилось, по крайней мере – так он тогда полагал. Но ничего не закончилось, все только начиналось. Во всяком случае для него. Потому что после ТАКОГО люди просто перестают быть людьми. И пусть Лебедь не участвовал в избиении, но он все видел и слышал, а это очень напоминало соучастие. И вероятно, именно тогда тень его впервые подняла голову, крадучись, выползла за окно и медленно потянулась к углу здания. Руки она держала перед грудью, как вставшая на задние лапы гигантская крыса. Ни остановить ее, ни выкрикнуть залихватское: «Тень, знай свое место!» он уже не мог.
Яд – производное от слова «ад», и наоборот. Высокие трубы для того и строят столь высокими, чтобы распылить яд на высоте вольных ветров, поделив отраву равным образом на всех. По той же причине сливают отходы в реки. Все справедливо – потому что поровну, и, только, любуясь каскадами заводских труб, стволами целящих в небо, можно в полной мере осмыслить истинный замах человечества, его главную мишень. Тряпье нищих рассыпается в прах, разлетаясь по свету подобием туч, осыпаясь пепельным снегом. С миру по нитке, но и миру по нитке. Машине, взревевшей мотором и оставившей шлейф выхлопов, тоже достанется своя справедливая порция – куда бы она ни отправилась. Все пути ведут в Рим, а Рим человечества – ад…
Лебедь протянул руку и неожиданно легко дотянулся до книжной полки. Это было неспроста. Наверное, бывший хозяин квартиры любил почитать. Оттого и кресло поставил именно таким образом, оттого и полку прибил на столь скромной высоте. Все рядом, удобно и близко.
В силки пальцев угодил толстенький томик со знакомой фамилией. Зеленый клеенчатый переплет, неровный корешок, – видно было, что книгу читали неоднократно. Тут же между страниц притаилась газетная статья с оборванным уголком и пожелтевшая ученическая тетрадь. Сначала Лебедь отворил книгу, наугад принялся читать: «…Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же – об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: „Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное“. Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное же, он хотел посмотреть – что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера…» Лебедь захлопнул книгу, не оборачиваясь, поставил на место, и опять все получилось на удивление ловко. Полка попала точно под руку. На короткое мгновение страх «Чевенгура» всплыл в памяти, расползся промозглым туманом, обволок внутренности. Но страхов у Лебедя хватало своих. Сглотнув сухой ком, он опустил глаза. Статья на пожелтевшем клочке газеты посвящалась грибам. «Бойтесь гигантских шампиньонов!» – гласил заголовок. А ниже писалось о массовых отравлениях, о ложных опятах, о вспученных половицах первых этажей, под которыми вызревали подвальные монстры.
Ничего нового. Все по-прежнему свежо и зримо. Это он еще отлично помнил по собственной жизни… Лебедь смял статью в комок, уронил под ноги.
А что же в тетради? Дневник? Помнится, и он вел что-то подобное. Только тетрадь была более объемной, а обложка лаково красной. И конечно, никогда не скапливалось на ней столько пыли. Лебедь сунулся носом в выцветшие, по-старушечьи округлые и заваливающиеся налево строчки. Наверное, человек, читавший в прошлом Платонова, не мог писать что-либо веселое. Какая-нибудь скука о нарождающихся ужасах на ночных улицах, о панировочных сухарях с крупами, о ценах с растущими очередями и первых жертвах эпидемии, а далее… – далее интерес к дневникам пропадает. Их просто перестают писать. Зачем? А главное – для кого?… Даже Бунин писал свои «Окаянные дни» для Европы, но сейчас и Европы-то нет. Вообще нет ничего. Значит, и нужда в дневниках отпадает. Сама собой.