— Неужели ты предлагаешь уходить? — удивленно спросил Винокуров.
— Нельзя нам уходить. Хлеба здесь заготовлено почти на всю зиму, картошки месяца на два! — горячо сказал Лазарев.
— Я пока не принял решения и хочу знать ваше мнение, — продолжал комбриг.
— А мы ждем твоего мнения, Батя. Ты лучше знаешь, как надо решить вопрос, — сказал Озернов.
— Правильно! — поддержали его Щербаков и Майоров.
— Нет, неправильно, — с укором сказал Коротченков. — Каждый из нас отвечает за жизнь подчиненных нам людей, за судьбу бригады. И каждый обязан думать, как поступить дальше.
— С этим, я думаю, согласны все, — заметил Винокуров. — А все же хочется знать твое мнение: сможем мы отбить завтра натиск карателей?
— Сможем! Не сомневаюсь. Меня волнует другое… Мы имеем дело с опытным противником, который не боится леса. У карателей по меньшей мере тройное превосходство в численности, есть артиллерия, много боеприпасов. Блокада может длиться долго. Положим, мы выиграем бой завтра, послезавтра, расстреляем все патроны. А потом? Наш рубеж — там, где мы стоим. Наше призвание — нападать. Нам невыгодно связывать себя обороной…
В землянку вошел посыльный клетнянцев капитан Шилин. Его послали передать, что командование 2-й Клетнянской бригады приняло решение отходить в южную часть лесов. Удерживать оборону бригада не может из-за недостатка боеприпасов.
— Если вы примете такое же решение, — закончил Шилин, — могу назвать наш маршрут и пароль.
— Мы на юг не пойдем! — твердо ответил Коротченков.
Данильченко ушел проводить Шилина. Несколько минут в штабе царила гнетущая тишина. Как быть дальше? Как бросить в лютую стужу обжитые землянки? Что делать с продовольственными базами? А как оставаться здесь дальше?
— Ну что, комиссар, будем молчать или продолжим совет? — разрубил тишину Коротченков.
— Все ясно, Тимофей Михайлович. Надо отходить. И конечно не на юг. А в знакомые местные леса. Нельзя нам удаляться от рославльского узла коммуникации противника.
Других мнений ни у кого не было. Комбриг приказал погрузить на подводы все самое необходимое и в одиннадцать часов оставить лагерь.
БРИГАДА МАНЕВРИРУЕТ
Над головой только небо
ороша русская зима! Приятно, находясь в тепле, читать о трескучих морозах, снежных метелях, лютой пурге… Температура к ночи понизилась градусов до двадцати. Лесными, неезжеными дорогами двигались мы к устью Вороницы. Шагая по глубокому снегу, я думал о том, как выросла наша бригада, как трудно будет маневрировать такой массе людей…
В середине колонны, вытянувшейся почти на два километра, обоз из двухсот подвод. Там раненые, продовольствие, хозяйственный скарб, сено. Под полозьями шуршит снег, поскрипывает, кряхтит скованная морозом сбруя. Кажется, противник непременно услышит нас, не даст вырваться из кольца. Но лес, наш верный друг не только скрывает партизан, он надежно гасит все звуки.
К рассвету бригада вышла в глубокий тыл карателей, окруживших Клетнянский лес, и остановилась дневать на лесном берегу Ипути. Самым точным подтверждением того, что наш выход пока не замечен, была артиллерийская канонада. Гитлеровцы, по-видимому, готовились к новому штурму бывшего партизанского лагеря.
Это вполне отвечало нашим планам. Чтобы выиграть время и запутать противника, мы оставили в лагере 1-ю роту. Комбриг поручил лейтенанту Абрамову утром выдвинуть по одному взводу на рубежи, где ожидается наступление, и завязать бой. А когда каратели войдут в лес, с шумом отойти на юг, оторваться от них, дождаться ночи и пробираться в Ворговский лес.
Прислушиваясь к орудийным залпам, Коротченков с удовлетворением сказал:
— Пусть пуляют, лес большой. Все снарядов останется меньше.
— Тяжело будет первой роте, — сокрушался Клюев.
— Ничего, лейтенант Абрамов свое дело сделает…
Наблюдая за противоположным берегом Ипути, разведчики выяснили неприятное для нас обстоятельство — все населенные пункты на Мглинском большаке заняты немцами.
— Все понятно, — резюмировал командир бригады. — Решили не выпускать нас из блокированного леса. Ну и шут с ними. Пусть стоят здесь. А мы пойдем туда, где они меньше всего ждут, поближе к Ершичам.
Ночью мы продвинулись вдоль Ипути и остановились в сосновом лесу километрах в семи от Ершичей. Запылали костры. На таганках зашипело мясо, закипела в ведрах и котелках вода. Остатки хлеба так промерзли, что есть его было невозможно. Пробовали отогревать на костре, но сгорало больше, чем оставалось. Более изобретательные рубили заледеневшую буханку, на куски, опускали в кипяток и подогревали, пока не получалась горячая тюря. Выдали всем понемногу муки. Стали печь знакомые по прежним дням пресные лепешки.