Несмотря на плохой обзор своим единственным глазом, Брэдли понял, что мотоцикл тащит его на одну из рамп в игровой зоне.
Он что, собирается проделать трюк, как в цирке?.. Взлететь с одной рампы и перескочить на другую?
Ответа ему не требовалось, потому что уже через секунду он забыл свой вопрос и его мысли переключились на другое.
Как его звали? Парня, с которым я пришел сюда? Мы выросли вместе. Я должен вспомнить его имя. Стю... что-то там...
Стю-что-то-там пронесся мимо него, пристегнутый цепью к другому мотоциклу. Брэдли попытался поднять руку и помахать ему, но у него не было сил даже на это. Местные зеваки разбежались в разные стороны, когда Рептилоид вильнул, отчего тело Брэдли врезалось в каменный вазон с засохшими останками большого комнатного растения. Все больше развивая скорость, мотоцикл несся по торговому центру, как по автобану.
Последней осознанной мыслью Брэдли была мысль о том, что, если полицейский остановит мотоциклиста за превышение скорости, то он будет спасен.
Голова Брэда подпрыгивала, ударяясь о пол, как камешек, запущенный по глади озера. Единственным оставшимся ухом Брэдли услышал стук шин, ударившихся об основание рампы, а затем взлетел ввысь и вновь грохнулся на твердую поверхность, приложившись головой с жутким треском. Мотоцикл прогрохотал по одной из извилистых горок, а позади него тело Брэдли болталось в желобе горки, как белье в барабане стиральной машинки. Рептилоид ехал, пригнувшись, чтобы уменьшить сопротивление.
В какой-то момент голова Брэдли разлетелась на части.
К финишу и остальные части его тела были искромсаны и изувечены до неузнаваемости.
Скаг постучал в дверь Энни. Остальные обитатели "Гэлери Вестгейт" звали ее Энни Пизда, но для него она всегда была просто Энни. Она жила в бывшем помещении магазина "Санкост Видио", хотя теперь витрина была заколочена фанерой, раскрашенной во все цвета радуги и испещренной нецензурными письменами. Большую часть "холста" занимало изображение вагины, выполненное весьма реалистично и в то же время дополненное гротескными деталями, такими как внешние половые губы, покрытые острыми зубцами, и корчащиеся личинки, вытекающие со слизью из влагалища.
Над ним, на втором этаже торгового центра, слышался рев мотоциклов и радостные возгласы. Скаг покачал головой. С него было достаточно. Он принял правильное решение. Они уходят. Завтра вечером. У него было желание сделать это сегодня, но до рассвета оставалось всего несколько часов, и опасно было выводить семью во внешний мир при свете дня. Они и мили не пройдут, прежде чем их заметят.
Нахмурившись, Скаг снова постучал в дверь. Ожидая ответа, он вновь бросил взгляд на потолок. Тот вибрировал и грохотал. Рев мотоциклов и ликующие возгласы становились все громче. Скаг знал, что среди собравшейся толпы нет никого из его людей. Он велел Гретч и Джаксу/Гаксу собрать остальных и вместе с Клаво и Курдом начать подготовку к отбытию.
Скаг не любил убегать. Он никогда в жизни ни от чего не бежал. Но остаться здесь было сродни самоубийству. Эдак они могли бы остаться в Филадельфии, выйти из дымящихся, почерневших руин своего бывшего дома и быть застреленными средь бела дня. Или еще хуже.
Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, он повертел головой, высматривая кого-нибудь из доверенных псов Доктора. Особенно Капитана Крыса. Скаг ненавидел этого тощего, бледного ублюдка больше всех на свете.
Он знал, что Доктор Полночь просто так этого не оставит. Он не допускал неподчинение, и наказывал за это. И все же он позволил Скагу и его спутникам беспрепятственно покинуть свою пыточную, просто пригрозив. Скаг весь кипел от такого пренебрежительного отношения к нему и его семье. Если, как он подозревал, Доктор Полночь и задумал покончить с ним, то кому и поручит убить его, то, скорее всего, это Капитану Крысу.
Скаг обернулся к двери Энни, когда та со скрипом открылась, и увидел, что на него смотрит дуло ржавой двустволки.
- Ты что там, в кому впала? - прорычал он.
- Извини, Скаг. Я услышала весь этот шум и не знала, что происходит. – За опущенным стволом показалась внушительная фигура. Ее рост приближался к шести с половиной футам, а вес составлял около трехсот фунтов. Массивные груди колыхались, как два церковных колокола. На ней были тяжелые армейские ботинки, черные брюки на подтяжках и расстегнутая гавайская рубашка. Виски были чисто выбриты, а череп пересекал черный ирокез высотой в два дюйма. Обнаженный торс был покрыт татуировками, как и лицо.