Где большей подлости есть мера
Опять клялись и предавали,
И предавали и клялись.
Опять над клятвой хохотали,
И нервно ручки потирали,
И глазки подымали ввысь.
Затем, глядя в лицо собранью,
В лицо — друзей, в глаза — родных,
Себя хлестали черной бранью
И грязью обдавали их.
За общий стол садились с нами
И в тостах славили вождей,
А под столом топтали знамя
Всемирной партии моей.
С утра, усевшись в учрежденье
В большие кресла, как свои, —
Писали речи и статьи,
Копили злобу и терпенье.
И, задержав врагов в приемной,
Шептали им с улыбкой скромной:
«Вам мистер Троцкий говорил?
— Приморье? — Да. — Он очень мил!
Мы отдаем вам Украину.
А вы ударите им в спину…»
«Да-с, господа, все будет в срок —
И первый выстрел, и траншеи,
А вы опять — ярмо на шею,
Народов братство — на замок,
Чтоб капитал разлечься мог…»
Где большей подлости есть мера!
Кто предавал так вновь и вновь!
Какая их окупит вера! —
Их клятвы? К родине любовь?
Рабочих Кемерова кровь?
В затылок пущенная пуля
В трибуна Кирова за то,
Что перед ним они — ничто?..
Довольно! Хватит! Обманули
Давно себя самих они.
Как призраки, стоят их дни:
Все — грязь, все — ложь, все — кровь, все — сны,
И не уйти им от вины!
Нажрались души грязью сыто
И все — обнажены до глаз.
И в каждой десять душ зарыто
И сто душонок про запас.
Так пусть же грязью ядовитой
Отплюнутся в последний раз —
Она уж не коснется нас!
Мы им напомним кровь и пули,
Мышиный их переполох,
Слезу в почетном карауле,
Над жертвой лицемерный вздох.
Мы вскроем подлую породу,
Предательств и убийств природу,
От лжи в гестапо путь прямой.
И в гневных выкриках народа,
Как буря, будет голос мой:
— К стене, к стене иезуитов!
С них кировская кровь не смыта,
Она их душит до сих пор.
Враги народа — их защита! —
И в гроб не влезет их позор!
На свалку человечий сор!
Михаил Голодный
«Правда» 24/I 1937 г.
Земля не знала хищников таких
(Из зала суда)
«После того, что мы слышали здесь на суде от этих людей, может ли быть какое-нибудь сомнение, что это действительно и окончательно разложившиеся и морально павшие люди?! Нет, сомнений быть не может».
«Ничтожные, заживо сгнившие, потерявшие последний остаток не только чести, но и разума, подлые людишки, собиравшиеся в поход против Советского государства мальбруки, плюгавые политики, мелкие политические шулера и крупные бандиты».
Слушай, моя родина!
Слушай, моя родина, пришедшая к счастью,
Слушай, народов великая мать.
Тебя эта сволочь хотела на части
Разрезать и по частям продать.
Слушай, колхозник, слушай, рабочий:
Подлее этой измены нет.
Входил дипломат, господин Многоточие,
В дипломатический кабинет.
Он знал, что дело окончит быстро,
Что долгие речи здесь не нужны,
Что Радек, Сокольников — специалисты
По распродаже нашей страны.
И они деловито, спокойно, не спори,
Понимая друг друга вполне,
Одной стране отдавали Приморье,
Украину — другой стране.
Что им, жалко? Ешь на здоровье!
Железо, пшеница, уголь — бери.
«Побольше эффекта! Побольше крови!» —
Троцкий кричал из своей норы.
Он был недоволен, сердился, ругался:
«Охват ничтожен, размах не таков!»
На самолете гестапо мчался
В Осло, к нему на доклад, Пятаков.
Больше убийств!
Изо лжи и грязи,
В этом деле искусный весьма,
Выползал на «работу» Князев,
Которому прозвище: Князев-Чума.
Разведка японцев похвастать могла им:
Полз крушений огонь и дым.
Взгляните: на лбу мерзавца пылает
Кровь красноармейцев, убитых им.
Он смертью рыскал по перегонам,
Он жертвы подсчитывал по ночам,
Он швырял под откос вагоны,
Но «мало, мало!» — Троцкий кричал.
И Князев старался, исчадие тьмы,
Рука его подлая не холодела,
Когда он готовил бациллы чумы,
Чтоб в час военный пустить их в дело.
Чтобы микробом проникнуть, пройти,
Он смерть готовил в пробирках, в облатках.
Он звал холеру, чуму и тиф
Себе на помощь в решительной схватке.
Родина! Видишь, — как мерзок враг,
Неистовый враг заводов и пашен,
Как он пробирался с ножом в руках
К сердцам вождей, а значит — и к нашим.
Но славным отрядом твоих часовых
Он пойман, разбит и покрыт позором.
И если б не стража, — каждый из них
Был бы на части народом разорван.
Родина!
Мы полной грудью живем.
Мы не боимся и не угрожаем.
Мы даже людьми их не назовем:
Слово «люди» мы уважаем.
Суд окончит свои заседанья.
Огни погасит судебный зал.
В конце их гнусного существованья
Волей народа
раздастся
залп.