«Правда» 25/I 1937 г.
Виктор Гусев
Фашистские псы!
Когда я вошел в зал суда, — первое, что мне бросилось в глаза, — волчьи взгляды подсудимых. Гладко выбриты, одеты в хорошие костюмы, а глаза зверские. Лившиц повернулся, заметив нас, железнодорожников, и злая, предательская гримаса исказила его лицо. Так смотрит из клетки пойманный шакал.
Началось чтение обвинительного заключения… Какие чудовищные, кошмарные преступления совершили эти люди! Торговали священной нашей землей, продавались германским и японским фашистам, — устраивали взрывы, отравления рабочих, крушения, готовили войну на СССР… Мне казалось, что они будут отрицать, отпираться. Но улики неопровержимы. И они один за другим поднимаются и говорят:
— Признаю!..
Допрашивается Пятаков. Этот обер-бандит, главный холуй Иудушки-Троцкого, прямо, ничуть не смущаясь, рассказывает, как он подготовлял пожары, взрывы, убийства рабочих и покушения на наших дорогих вождей. Только прожженный уголовник, шпион, у которого нет ни стыда, ни совести, может так говорить о таких вещах.
— Кто был организатором покушения в Москве?
Пятаков без всякой заминки отвечает:
— Я.
А Радек, эта склизкая змея, эта продажная шкура, прямо так и говорит, что они на одном убийстве Сергея Мироновича Кирова не думали остановиться, что им нужно было много крови.
— Троцкий торопил нас, — говорит Радек. — Он требовал скорее свергнуть советскую власть, потому что с каждым днем растет любовь к Сталину, крепнет СССР…
Потом Пятаков хладнокровно рассказывает, как они стягивали свою шайку к центру, чтобы нанести нам предательский удар, вонзить нож в спину.
Изверг Пятаков, потерявший человеческий облик, спокойно говорит, как Троцкий присылал ему письма и как в беседе с ним в Осло он требовал спешить с убийствами, с террористическими актами против руководителей партии и правительства, против самого родного, самого дорогого для нас человека, — солнца и счастья нашего; против Сталина, против его ближайших помощников. Троцкий велел своей банде спешить, скорее проливать кровь, так как растет новое молодое поколение, которое всей душой поддерживает советскую власть, свою могучую родину, и если дело затянут, троцкисты будут раздавлены.
— Торопитесь! — кричал Иудушка-Троцкий. Он знал, что готовится война и вся его надежда на фашистов. Только через них, при их победе и при нашем поражении, при гибели миллионов рабочих и крестьян может он притри к власти. И он, конечно, недоволен, что мало убийств, мало диверсий. У него уже готов договор с немецкими фашистами и с японцами, он уже с ними выработал условия, чтобы получить власть из их рук. Он уже сторговался уступить Украину германским фашистам, а Приморье и Приамурье — японским генералам… Он со своей шайкой должен был подготовить поражение нашей родины в войне…
— Взрыв и поджог Кемеровского комбината по заданию Пятакова мы должны были совершить в первый день войны, — говорит подсудимый Норкин.
А Пятаков дополняет:
— Да, это задание было дано Норкину в полном соответствии с директивой Троцкого, который возмущался тем, что я и Радек проявляем, по его мнению, недостаточную решительность во вредительстве.
Троцкисты, мечтая притри к власти на штыках немецких и японских фашистов, понимают, какое значение имеет наш железнодорожный транспорт, наше транспортное машиностроение. Поэтому Пятаков дает задание своей шайке вредить в строительстве Уралвагонстроя, того завода, который должен дать транспорту столько же вагонов, сколько дают сейчас все вагоностроительные заводы СССР. В течение пяти лет агент-вредитель, начальник этого строительства Марьясин, делает все, чтобы завод не был готов. Сперва задерживает строительство одного цеха, потом другого, а главный цех — сборочный — так и не был построен Марьясиным. Но потом, когда цех уже был готов, началось вредительство в эксплоатации завода. Заводились склоки, чтобы только сорвать выпуск вагонов.