Вот длинный, наголо обритый немец Ратайчак (он был крупным козырем у фашистов). Ему бы в белобрысый глаз монокль, и розовый затылок обтянуть воротником русского мундира. Он бы здесь насадил фашистские порядки. Он зол, как сатана. При допросе начал с того, что нагрубил прокурору, покуда тот с изысканной мягкостью не доказал, что в прошлом он — жулик и мелкий спекулянт…
Вот и «вожди»… Первым к микрофону с передней скамьи для последнего слова поднимается Пятаков.
Рыжеватые волосы его как будто слезли со лба на затылок. Большие начесанные усы и длинная, узкая, рыжеватая борода. Поправив очки, заговорил медленно, несколько в нос. Он начинает с того вопроса, который хотели бы задать ему все.
— Что побуждало его дать столь откровенное, как он уверяет, показание на следствии? Ведь не расскажи он о свидании с Троцким в Осло и о письмах Троцкого к Радеку, особенно о «директивном» письме Троцкого, то Радек тоже ничего не сказал бы о самом существенном. Пятаков выдал тайну тайн Троцкого — план военного нападения на СССР.
Пятаков объясняет свою откровенность желанием избавиться от всего того, что налипло на его совести. «Давая показания, я сознавал, что уже поздно и я уже не смогу из своей откровенности сделать практических выводов…».
Ну, а как же быть с тем, что вы говорили в первый день следствия? Тогда он сказал, что, став перед чудовищной бездной, раскрытой перед ним директивным письмом Троцкого, он понял, что единственный путь — ЦК партии и полное признание. Но его тогда удержала совесть (совесть?! У Пятакова?!) — пришлось бы выдать… товарищей.
И он еще раз делает ударение на бескорыстность своих признаний. Страх? Нет, — не страх был мотивом. «Какое бы здесь ни вынесли мне наказание, — все это будет легче, чем факт признания за собой подобных преступлений». Но дальше он выдает истинные мотивы своих признаний. Голос его крепнет и узкая бородка вздрагивает. «Тот, — он говорит, — тот, во имя которого мы все это сделали, откажется от нас, я знаю его слишком хорошо. Он будет клеветать на нас, он обвинит нас в трусости».
Вот здесь Пятаков искренен до конца. К чему привел его Троцкий: к могиле, куда вместе с телом швырнут всю его «философию» троцкизма.
Он тот же, что и в первый день суда — в клетчатой курточке. Сильно басовитый голос и ощущение «зрительного зала»…
«Нет такого аргумента, которым взрослый человек мог бы защищать измену родине»… Так он начинает, строя сложную самозащиту. Руки его пока еще пальцы в пальцы на животе… Поговорив немного на эту тему, он переходит к первому тонкому шахматному ходу.
«Я был уже зрелым человеком, когда меня привлек Троцкий. Я пошел за ним лишь потому, что ее было другой подходящей группы»…
Затем он делает отступление, и голосом мягким и углубленным обращается к суду с последней бескорыстной просьбой — верить в его слова… «Я не бандит и не шпик»…
Он делает ссылку на свои заслуги и на то, что вскрыл связь Троцкого с фашизмом, с «кузницей войны».
Он делает второй шахматный ход. Он бросает фразу: «Я не хотел унести с собой в гроб тайн…». Затем снова отступление. Он объясняет, почему никак не принимал «директивного» письма Троцкого и все же подчинился. Оказывается — подчинился во имя дисциплины, хотя уже внутри решил свертывать деятельность троцкистского центра. Почему?
Он дает формулировку троцкизма: невозможность построения социализма в одной стране — отсюда надежда на мировую революцию… Фашизм уничтожает надежду на мировую революцию — отсюда капитуляция перед фашизмом, договор с ним и насильственное разрушение социализма в одной стране…
Радек чувствует «зрительный зал». Руки начинают крутить волосы на бороде.
«Я решил созвать совещание для самоликвидации». Радек подходит к третьему шахматному ходу… Оказывается, он не созвал совещания, потому что террорист Дрейцер упорно уклонялся от свидания с ним. Радек понял тогда, что существует прямая связь Дрейцера с Троцким и не исключена возможность существования третьей (помимо правых) группы террористов-подпольщиков.
«Мы испугались: если бы на совещании поставили вопрос о самоликвидации, то раньше чем провели это решение — нас уже не было бы в живых»…
И сейчас же делает четвертый ход конем.
«Когда спрашивают, как ко мне относились во время предварительного следствия, — удостоверяю: не меня мучил следователь, а я три месяца мучил следователя… Я не открыл рта, покуда не ознакомился со всем следственным материалом». Тут понимай как знаешь. А можно понять и так: — я отвечал со всей искренностью и дал чрезвычайно важные сведения, так как троцкизм для меня был неприемлем.