Он элегантно одет, чисто выбрит, причесан на пробор. Он считает себя красивым. Усы подстрижены, но не кисточкой под самыми ноздрями, как у Гитлера, а менее изысканно. Лицо — окаменевшее.
Перевернув и так и этак листочки с тезисами, он начинает говорить академическим, несколько шепелявящим голосом. Так же, как и во второй день суда, он уверен, что попал сюда потому, что прочел «не ту книжку», а именно Бухарина об организованном капитализме. Но он тут же добавляет: «За нами, троцкистами, не пошел никто, кроме кучки шпионов и бандитов». Это звучит несколько наивно… Действительно, на что они рассчитывали, намереваясь предложить 170-миллионному народу, сильному, талантливому, жизнерадостному, могущественному, богатому, гордому, оставить всякое сопротивление и покорно положить голову на шлаку под фашистский топор.
Увидев, что массы за ними не идут, что средств для проведения заговора мало, несмотря на оплату шпионских услуг, что блок с зиновьевцами распался (после зиновьевского процесса), Сокольников говорит: «Я понял всю безнадежность, и у меня пропал «азарт борьбы». (Кроме бухаринской книжки и троцкистских установок, был еще, оказывается, «азарт борьбы»…) И он решил все рассказать на следствии.
Свесив огромную бороду перед микрофоном., он принялся честить и так и этак троцкизм, даже не пытаясь объяснить, почему он этого не делал раньше.
«Я встал против рабочего класса, я нагромождал одно преступление на другое, расчистил путь троцкизму — и все это потому, что многие годы жил в затхлом, вонючем, гнусном, мерзком троцкистском подполье».
С эпитетами мы согласны. Но почему Дробнис все же многие годы жил среди этой вони и грязи, — он не объяснил. И вдруг, взмахнув бородой, этот не «миндальничающий» с рабочими убийца с пафосом обратился к суду:
«В тюрьме я выпотрошил троцкистскую гнусь из своей души. Дайте мне умереть не позорной смертью, дайте мне возможность вернуться в ряды рабочего класса…»
Окидываешь памятью мировую историю, чтобы найти за две тысячи лет человеческих преступлений что-нибудь стоящее наравне с преступлениями врага народа Троцкого и этих семнадцати жалких и бесстыдно секущих себя предателей. Нет, такого преступления еще не было.
Алексей Толстой
«Ленинградская правда» 30/I 1937 г.
Приговор великого народа
Ровно в 3 часа ночи вышел состав суда. Зал был переполнен. Мы встали — все, как один. Началось чтение приговора — приговора, продиктованного единодушной волей и гневом всего 170-миллионного народа советской страны, волей и гневом всего прогрессивного человечества.
Твердо, чеканно звучал голос т. Ульриха. В четкой формулировке, председательствующий подводил итоговую черту под всей презренной работой гнусной шайки. Во время чтения в нашем сознании вновь всплывали кошмарные воспоминания о кровавых злодействах. Мы, рабочие, колхозники, научные деятели Западной Сибири, больше, чем кто-либо другой, непосредственно испытали на себе все ужасы этих злодейств. Это у нас, на наших заводах, в шахтах Кемерова, в школах, творили свои вопиющие преступления Дробнис, Муралов, Богуславский, Норкин, Шестов. И когда т. Вышинский в заключительной части обвинительной речи произнес свои знаменитые слова: «Я не один! Пусть жертвы погребены, но они стоят здесь, рядом со мною, указывая на эту скамью подсудимых, на вас, подсудимые, своими страшными руками, истлевшими в могилах, куда вы их отправили!» — когда были произнесены эти потрясающие по силе слова, у нас у всех мороз забегал по коже. Мы — люди бывалые. Многие из нас видали и переживали всякое во время гражданской войны. Но у многих в этот момент спазмы стали сжимать горло.
Затем начались последние слова обвиняемых. Они говорили долго, некоторые — по три четверти часа. «Даруйте мне жизнь», «Дайте мне возможность честным трудом искупить свою тяжелую вину перед народом, который я так мерзко и низко предал», — говорили подсудимые. Эти слова вызывали у нас озлобление. На какое снисхождение может рассчитывать большинство из них — подлых изменников и гнусных убийц? Где найти ту меру наказания, которая могла бы хоть в ничтожной доле ответить за пролитые этими негодяями потоки человеческой крови, за сотни и тысячи искалеченных жизней?
…Суд удалился в совещательную комнату. Поздно ночью мы ждали, конца процесса. В кулуарах мы беседовали с прибывшими на процесс французскими коммунистами — редактором «Юманите» Марселем Катаном и т. Вайяном Кутюрье. Наши французские товарищи с величайшим волнением выслушали рассказ шахтера Гальмутдинова о зверствах троцкистских гадов на шахтах Кемерова. Они подробно расспрашивали о нашей жизни в Западной Сибири и в заключение, пожимая нам руки, просили передать привет рабочим и колхозникам края.