Подполковник Ярцев даже зафыркал, когда Пантюхов осторожно намекнул ему о том, что не мешало бы вызвать в Новосибирск управляющего союзным трестом.
— Ты понимаешь, что говоришь! — Ярцев ядовито усмехнулся. — У тебя по запросам уже десятки людей проходят. Мало? Управляющего трестом подай! А почему не начальника главка или кого-нибудь из министерства?
Подполковник вряд ли бы так сильно раскипятился, скажи ему Пантюхов, что Филиппова он собирается вызвать в качестве свидетеля. Но Леонид Тимофеевич дал понять, что управляющий может стать не только свидетелем. Это и вызвало бурную реакцию подполковника: титулы он уважал.
Пантюхова и самого разбирали сомнения: на тех уликах, что были, далеко не уедешь. А более весомыми доказательствами вины Филиппова следствие пока не располагало. Прямыми, во всяком случае.
Помочь капитану могло только одно — признание Боровца. Но получить его пока не удавалось. Хотя время от времени Боровец устраивал «явку с повинной» — то есть в письменном виде признавал то, что ранее отрицал на допросах, и при этом всякий раз добавлял некоторые, не фигурировавшие в протоколе и известные только ему, подробности. Делал он это, правда, в основном тогда, когда был практически изобличен показаниями своих соучастников и добытыми следствием фактами. Но все же сообщаемые им дополнения приносили немалую пользу.
Василий Иванович видел, что следствие ведется на самом высоком уровне, и, будучи не глупым человеком, делал соответствующие выводы. Лучше самому поставить точку во второстепенном эпизоде, чем дожидаться, когда следователь поставит там восклицательный знак, — рассуждал он, — и ставил эту самую точку. Однако стоило только Пантюхову упомянуть имя Филиппова, как Василий Иванович замолк. Обходил стороной все, что касалось управляющего союзным трестом.
— Плита, говорите, газовая, меховой костюм, краска, — не знаю, не знаю. Может, и отправляли. Наверное, тресту понадобилось. А почему на дом Филиппову, извините, не припомню. Телевизор лучшей марки? Так он же списан! А раз списан, значит, пришел в негодность, — вот и все, что можно было от него услышать.
Близился Новый год, а настроение у Пантюхова было отнюдь не праздничное. В январе он твердо решил побеседовать с Филипповым, но фактов для настоящей беседы явно не хватало.
— Василий Иванович, у вас была возможность удостовериться в серьезности проводимого следствия. Так почему же вы так упорно скрываете главного соучастника?! Рано или поздно мы все равно до него доберемся. Но будет куда лучше, если это произойдет с вашей помощью.
Боровец покосился на разукрашенное зимними узорами зарешеченное окошко:
— Знаете, Леонид Тимофеевич, мы уже не раз говорим об этом и надо приходить к какому-то концу, — он растянул губы в улыбке. — Вам нужны мои показания? Я понимаю. А что мне нужно? — не будем кривить душой — минимальный срок, — Василий Иванович перестал улыбаться. — Так вот. Я не думаю, что названное мною громкое имя поможет мне в достижении этой цели. Но... — он поднял толстый указательный палец, предупреждая реплику следователя. — Допустим... Допустим, я, как человек деловой, решил бы помочь вам, другому деловому человеку, а заодно, как вы говорите, и себе. Взял бы да и решил! — Он покачнулся на табуретке. — Но, уважаемый Леонид Тимофеевич, для этого мне нужно было бы превратиться в ребенка. Только он может поверить, что перед законом все равны и в случае чего отвечать будут одинаково. Ребенок — может, а я не поверю — полвека прожил, насмотрелся! Всему есть предел. И вашим возможностям, к сожалению, тоже. Ну, предположим, назвал бы я вам какого-то сановника. И что бы изменилось? Его бы арестовали? Да никогда! Арестуй вы его, я действительно бы поверил в Советскую власть. Последнее не для протокола. Но такого сроду не произойдет. Да нет, — теперь Боровец выставил вперед уже не только палец, а всю ладонь, как бы удерживая готового возразить Пантюхова на месте. — Я не сомневаюсь лично в вас. В ваших профессиональных качествах, принципиальности и тому подобное. Но вы-то в УВД не один! Над вами есть начальник, а над ним еще начальник. И не захотят они из-за вас лишаться своих кресел. Ну никак не захотят! А задетые за живое московские сановники могут, вполне могут, создать такую угрозу. И какой посему вывод? Вывод простой: не надо попусту баламутить воду. Вы же сами сказали — и без того со дна много зацеплено. Так пусть все отстоится, осядет. А вы с почетом и с поощрениями завершайте дело. Ей-богу, так спокойнее и вам и мне будет.
Пантюхов с такой силой сжал авторучку, что побелели кончики пальцев, но сумел удержаться от резкости. Беседа вновь (в который уже раз) оказалась бесплодной.