— Как жить? — Курганов перестал жевать. — Созна́ется Степан Григорьевич — куда ему деваться! Вон Боровец как его прижал на очной.
— А если не сознается? — смахнув со стола на бумагу хлебные крошки, спросил Пантюхов. — Чем будем крыть? Ведь семь тысяч взяток — самое веское против него обвинение.
— Ну не совсем же мы с голыми руками остаемся в конце-то концов, — принялся рассуждать вслух Ветров. — Газовая плита — раз, меховой костюм — два, золотые часы — три, краска, телевизор — разве так уж мало?
— Деньги, взятые в чистом виде деньги, — вот его самая главная вина! — стоял на своем Пантюхов. — А он еще ни копейки за собой не признал. — Леонид Тимофеевич завернул остатки хлеба в салфетку и вытер руки.
— Меховой костюм, газовая плита и прочее — все это можно проверить. А взятки? Они же с глаза на глаз, тет-а-тет, как говорится, даются.
— Книжки его сберегательные проверим, дома каждую половицу простучим! — прихлопнул ладонью по столу Курганов.
Леонид Тимофеевич досадливо пожал плечами.
— На книжке, даже если что и найдем, — доказать еще нужно, что со взяток положено. Поясняющих такие вещи записей в сберкассе не делают. Если Филиппов и дальше от грешных рублей будет напрочь отказываться, тяжко нам с вами, братцы, придется. И лихо. За меховой костюм его не арестуешь. А на свободе он закроет рты. Будьте спокойны — закроет!
— А может, он и не брал этих денег, Леонид Тимофеевич, — неожиданно тонким голосом произнес старший лейтенант Ветров. — Мы же обязаны допускать и такой вариант.
— Гм, кхм... — крякнул в кулак Курганов.
— Обязаны, — согласился Пантюхов. — И я, если хочешь, очень подобное допускаю. Но, понимаешь ли, Гриша, не вяжется его поведение с его утверждениями. Чисто по-человечески не вяжется. — Пантюхов снял с вешалки свой полушубок. — Он же и от вещей отказывался, пока жареным не запахло. Потом, вроде бы, признал. Как не признаешь. Вещи-то — не дым — не растают в воздухе, сами себя при проверке обнаружат. То ли дело — деньги — это уж действительно дым! — Леонид Тимофеевич никак не мог попасть в левый рукав полушубка. — Сегодня были, а завтра... — он все же справился с рукавом, — завтра, может, и след их простыл. Либо запрятаны так, что вдосталь наищешься. И вот как раз на этом-то щекотливом пункте Степан Григорьевич и встал намертво. И компаньона подлецом обозвал, и суждения о нем поменял. Всё разом! Из орденоносцев да в негодяи махом переквалифицировать! Большие сомнения этот момент вызывает. И хочешь, не хочешь, надо его прояснять. Вот так-то, друзья мои! Ну да ладно, — Леонид Тимофеевич с тревогой глянул на часы, — освобождайте-ка быстренько кабинет. Утро вечера, как известно, мудренее.
Уже на улице, с наслаждением вдыхая морозный воздух, Пантюхов попытался еще раз осмыслить проделанное за день. Разговор с товарищами усилил одолевавшие его последнее время сомнения. Правильно ли он поступает в сложившейся ситуации, держа управляющего союзным трестом под стражей? Куратор из областной прокуратуры прямо сказал по этому поводу: «Вы берете на себя очень большую ответственность». Леонид Тимофеевич и сам думал точно так же. Более того — прекрасно понимал, что оправдать подобные действия следователя могли только неопровержимые, не поддающиеся никакому двойственному толкованию доказательства бесспорной вины Филиппова. Но их-то пока, увы, и не хватало. И кто мог с уверенностью поручиться, что завтра они появятся. Кто?
Незаметно для себя Пантюхов оказался перед зданием кинотеатра. Вот-вот должен был начаться последний сеанс и перед входными дверями начинала расти толпа.
«На братских могилах не ставят крестов и вдовы на них не рыдают, — разносился с установленного на плоской крыше небольшого выносного экрана до боли знакомый хрипловатый голос известного всей стране певца. — К ним только приносят букеты цветов и вечный огонь зажигают!..»
Пантюхов остановился. Пел его любимый, предпочитаемый всем другим, поэт Владимир Высоцкий. Очень действовали на Леонида Тимофеевича его песни! Утраивали вроде бы подходящие к концу силы.
Собравшиеся у входа в кинотеатр люди не спешили попасть внутрь. Приподняв головы, они слушали: «Здесь раньше вставала земля на дыбы, а нынче гранитные плиты. Здесь нет ни одной персональной судьбы — все судьбы в единую слиты».
Песня освещала, согревала душу. Как-то сами собой отступали на задний план сомнения и оставалось только одно желание: действовать!