снаружи нас никто не поджидал. Уже почти все дома деревни горели, а тем,
что еще стояли темные и нетронутые, несли ту же участь горящие стрелы,
летевшие по навесным траекториям откуда-то из темноты. Неизвестные враги
знали, что делают, стреляя по соломенным крышам. Шансов спасти дома в
такой ситуации не было.
Никто и не пытался это сделать. В первые мгновения царил полный
хаос — люди кричали, метались по улице — кто в одежде, кто полуголый, но
с оружием, кто-то босиком, но в кольчуге… Двое солдат чуть не зарубили
друг друга, взаимно приняв другого за противника. Мимо нас с диким
ржанием промчалась обезумевшая лошадь с горящим хвостом — мы едва успели
отпрянуть с ее пути.
— Верный! — я побежал к сараю, где мы оставили нашего коня и лошадь
Эвьет.
Сарай еще не горел, но животные, конечно, чувствовали происходящее.
Изнутри доносилось испуганное ржание. Едва я отодвинул засов, как
сильный удар изнутри распахнул створку ворот, и Верный вырвался на
свободу, а за ним — и его временная спутница. Но, если мой конь, завидев
хозяина, остановился, то грифонская лошадь, ужаленная искрами с
охваченной огнем крыши дома, помчалась дальше. Эвьет благоразумно не
пыталась ее остановить.
Я вбежал во мрак сарая, чтобы забрать сбрую. Ирония судьбы -
посреди горящей деревни мне остро не хватало факела. Все же мне удалось
на ощупь сгрести все в охапку и выскочить обратно. На крыше сарая уже
пылал пук занесенной горячим воздухом соломы.
Меж тем сквозь треск пламени и ржание перепуганных коней над
гибнущей деревней уже разносился громкий голос Контрени. Надо отдать ему
должное — всего несколькими уверенными командами ему удалось
восстановить порядок среди своих людей. Он кричал, чтобы первым делом
спасали лошадей, но кому-то — вероятно, из числа караульных — велел
залечь на месте и глядеть в оба. Я понял, что противника, видимо, еще
нет в селе.
Я закончил со сбруей и вскочил в седло; мгновение спустя Эвьет
устроилась за моей спиной, держа наготове свое любимое оружие. Теперь
она усвоила урок и готова была стрелять во всякого, кто будет нам
угрожать, не думая о том, что напавшие на грифонский отряд для нее свои.
Мне необходимо было быстро решить, что делать. Для того, чтобы
расстаться с лангедаргцами, не прощаясь, момент был подходящий — если,
однако, забыть о противнике, затаившемся во мраке за околицей. Всякий,
кто выедет из деревни, наверняка станет желанной целью для неведомых
лучников. С третьей стороны, вне зоны, озаренной светом пожара, по нам
будет непросто попасть…
Мои сомнения разрешила Эвьет, очевидно, понявшая, о чем я думаю:
— Я остаюсь, Дольф. Контрени еще жив, и он мой. Если считаешь, что
тебе безопасней уехать, я не буду тебе мешать.
— У нас контракт, баронесса, — усмехнулся я. — Только не стреляй в
него сейчас. Без командира будет хаос, и нас тут всех перебьют.
— Я понимаю, — спокойно ответила она.
Мимо проскакали в направлении околицы двое кавалеристов, один из
которых на миг притормозил возле нас. Я видел, как его рука дернулась к
мечу, но он тут же вспомнил, кто мы такие.
— Езжайте к командиру, господин барон! — он махнул рукой назад. -
Там безопаснее!
Я не был в этом вполне уверен, но последовал совету. По крайней
мере, не пристрелят в суматохе сами грифонцы.
Контрени уже выстроил посередине улицы дюжину всадников, развернув
половину в одну сторону, половину в другую; не зная, какие силы атакуют
деревню, он едва ли мог придумать что-то лучше пассивной оборонительной
позиции, максимально удаленной от околицы с обеих сторон. Безопасной эта
позиция не была — теоретически для хорошего лучника или обладателя
арбалета маленькая деревенька простреливалась вдоль дороги из конца в
конец, правда, для этого стрелку пришлось бы подойти вплотную к горящим
домам; можно было вести обстрел и сбоку, пуская стрелы вслепую по крутой
навесной траектории над пылающими постройками. Но больше в охваченной
пламенем деревне деваться все равно было некуда. Даже здесь, на середине
улицы, было здорово жарко; пламя гудело и трещало вокруг, озаряя
багровым светом закрывшие звездное небо клубы дыма и выстреливая вверх
фонтаны искр. А сверху на улицу медленно опускались, кружась в потоках
раскаленного воздуха, клочья горящей соломы, какие-то почерневшие