маневра, это преимущество пошло только во вред: бойцы путались друг у
друга под ногами и представляли собой отличную цель для сыпавшихся
сверху с двух сторон стрел, дротиков и камней. По словам Левирта, граф
Шарвиль, командовавший армией, был убит в этом бою, и, будучи уже
смертельно раненым, отдал коннице приказ прорываться и уходить обратно
на юг, бросив обреченную пехоту. Примерно полутора сотням кавалеристов
под командованием Левирта удалось пробиться с боем через седловину между
холмами и вырваться из ловушки; судьбы остальных они не знали, но
предполагали, что она печальна.
Во всяком случае, так эта история звучала в изложении Левирта. Я,
однако, практически не сомневался, что никакого приказа, отданного из
последних сил умирающим командиром, не было, а Левирт и остальные
попросту бежали с поля боя в самом начале, когда такой шанс еще был.
Хотя бы потому, что, насколько я имею представление о военной науке,
группа, отступившая по приказу, должна остановиться в заранее
условленном месте сбора и ждать подхода других прорвавшихся, а не
драпать без оглядки со спущенным флагом. Вообще же для конницы удирать,
оставив на произвол судьбы пехотинцев — дело самое обычное; даже простой
дружинник презрительно смотрит с высоты своего седла на месящих грязь
вчерашних мужиков с копьями, а уж благородный рыцарь тем паче не станет
рисковать своей аристократической жизнью ради их спасения. Но Левирт,
судя по всему, бросил в мышеловке и других кавалеристов. Однако, кто
остался жив, тот и прав, не так ли?
Уточнив у Контрени, насколько безопасна дорога, по которой мы
приехали, Левирт объявил, что принимает командование и над нашим
отрядом. Контрени вынужден был подчиниться; в отряде Левирта было добрых
четыре десятка рыцарей, не уступавших ему по рангу. Новый командир
объявил о дальнейших планах: идти на юг и затем на запад, через границу
графства, в хорошо укрепленный грифонский город Лемьеж. Туда, по его
словам, должны были подтянуться и другие остатки разбитой армии, если им
удастся вырваться из окружения. Что ж — идея поскорее укрыться за
надежными стенами выглядела вполне здравой, учитывая, что йорлингисты
наверняка захотят развить успех и нанести удар по грифонским землям
прежде, чем лангедаргцы смогут перебросить в эти края новые силы.
Нам вновь пришлось переправляться через проклятый мостик, теперь
уже в обратном направлении — причем на сей раз это должны были проделать
уже почти сто семьдесят всадников. Неудивительно, что в итоге у одного
из господ благородных рыцарей не выдержали нервы, и он, не спешиваясь,
поскакал через мост во всю прыть, похоже, надеясь, что гнилые доски в
этом случае не успеют сломаться. Но законы физики в очередной раз
продемонстрировали свое превосходство над человеческой глупостью. Сперва
под ударом могучего копыта разломилась надвое одна доска прямо
посередине моста, и нога коня тут же провалилась в дыру; следом за
треском дерева я явственно услышал хруст ломающейся кости. Конь визгливо
заржал от боли и забился, а всадник попытался соскочить с него, но было
уже поздно: от сотрясения кракнули одна за другой прочие доски, и весь
центральный пролет моста обрушился в реку, увлекая туда же вместе с
обломками досок и ни в чем не повинное животное, и закованного в доспехи
идиота. Все это с шумом рухнуло в воду и, когда опала взметнувшаяся
пена, на поверхности остались лишь доски.
Мы с Эвьет к этому времени были уже на южном берегу; там же
находились Левирт (он переправился самым первым), Контрени и еще около
полусотни грифонцев (половина из них были дворяне, которые, как и
Левирт, не собирались пропускать простолюдинов впереди себя; впрочем,
кое-кто, сохранивший под своим командованием собственных дружинников,
все же провел их сразу за собой, бранью и угрозами вынудив других
благородных господ ждать своей очереди). Остальные сгрудились на
северном берегу, тупо глядя на вспененную воду и плывущие обломки.
Левирт вновь взял инициативу в свои руки, громким голосом назначив
оставшимся командира и велев ему вести людей вдоль берега, пока не
отыщется возможность для переправы; конечной целью был назван все тот же
Лемьеж.
Мне, конечно, в первые же минуты пришлось представиться и
представить Эвелину — и, видя перед собой такое количество грифонских