здесь, если городская стража станет расследовать обстоятельства его
смерти.
— Думаю, двенадцатилетняя девочка будет последней, кого они
заподозрят, — улыбнулась Эвьет. — Не волнуйся, Дольф. Я ведь дала тебе
слово, что сначала посоветуюсь с тобой. Объясни мне лучше, как делается
мазь для заживления ран. Давно ведь обещаешь.
— Да вот все хочу поискать пару недостающих трав, а у нас в
последние дни все нет такой возможности. Но, пожалуй, сейчас мы как раз
можем этим заняться. С башни я заприметил парочку подходящих оврагов;
то, что нам нужно, часто растет на влажных склонах… Поехали?
— Мы ведь вернемся? — строгим тоном уточнила Эвьет.
— Да.
— Тогда поехали.
Мы беспрепятственно выехали из города и, пренебрегая дорогами,
поскакали в сторону реки. Лазить по оврагам и болотистым низинам
пришлось несколько часов, но в конце концов я все-таки нашел то, что
искал. Усталые и разгоряченные после всех этих карабканий по
пересеченной местности, мы, наконец, выбрались наверх к поджидавшему нас
Верному, критически осмотрели друг друга (я вытащил несколько репьев из
волос Эвьет, а она стерла грязь с моей щеки) и не спеша поехали обратно
в Лемьеж, наслаждаясь успехом экспедиции и теплым золотистым покоем
летнего вечера.
Покой, однако, закончился уже на подъезде к городу. За считанные
часы ситуация здесь разительно переменилась. Дороги, ведущие в Лемьеж, в
особенности восточная и северо-восточная, были забиты беженцами. Иные
брели пешком, таща котомки и торбы, а то и сгибаясь под целыми мешками
вынесенного из брошенных домов скарба, другие вели нагруженных ослов
(нередко, впрочем, главным грузом на спинах животных, а то и на плечах
идущих, были дети), самые удачливые ехали верхом или на подводах,
запряженных мосластыми крестьянскими лошаденками, мулами или тощими
волами. Все эти люди, прибывавшие к воротам Лемьежа одновременно,
отправились в путь в разное время и преодолели разное расстояние. Дольше
всех, очевидно, в дороге находились всадники — лишь они могли успеть
проделать путь от самой границы и, соответственно, повидать врага
непосредственно (хотя, возможно, среди них были и те, кого накануне
спугнул отряд Левирта). Проезжая вестниками беды через деревни и села,
они вспугивали все новых и новых беженцев, заставляя тронуться в путь и
владельцев подвод, и пешеходов. Впрочем, практически все, кого мы
увидели у ворот, выглядели одинаково усталыми, потными, пыльными и
злыми. Заторы у стен объяснялись просто — тем самым хитрым устройством
проходов в город, которое должно было затруднить штурм и которое,
однако, затрудняло теперь въезд повозок, особенно длинных. В лучшем
случае они проезжали внутрь с черепашьей скоростью, в худшем застревали,
и тогда их владельцам приходилось сдавать назад, криком и бранью
разгоняя тех, кто уже напирал следом, выпрягать животных, проводить их
внутрь, затем, задрав или выдернув мешающие оглобли, закатывать свою
телегу в город вручную. Понятно, что все это сопровождалось жуткой
руганью и самих виновников задержки, и тех, что в нетерпении ждали своей
очереди, и стражников, пытавшихся навести хоть какой-то порядок; ржали
кони, кричали ослы, мычали волы, щелкали бичи, громко и надрывно плакали
дети — в общем, какофония стояла чудовищная. Вскоре в нее врезался новый
вопль: у какой-то беременной бабы, пришедшей пешком, в результате всех
нагрузок начались роды. Ее оттащили на обочину и оставили там без всякой
помощи. Двое ее детей, примерно семи и пяти лет, стояли рядом и смотрели
на мать круглыми от ужаса и растерянности глазами. Я брезгливо
отвернулся. Принимать роды я не умею, и учиться не собираюсь. Я уже
говорил, что вообще не люблю детей, а уж младенцы вызывают у меня
совершенно непреодолимое отвращение.
С точки зрения отвлеченного наблюдателя, все, что творилось вокруг,
могло показаться странным — люди сами изо всех сил старались попасть в
мышеловку, зная, что она вот-вот захлопнется. Но обреченный на осаду
Лемьеж действительно выглядел куда более безопасным местом, нежели
свободные просторы вокруг, где вскоре будут рыскать летучие отряды
йорлингистов, не сдерживаемые никем и ничем. Мы поехали было вдоль
городской стены от восточных ворот к южным, в надежде, что с юга наплыва
беженцев нет, но и там застали ту же картину, ибо не одни мы оказались