такими умными. Какой-то аристократ на породистом белом жеребце,
вынужденно затесавшийся в общую толпу, размахивал мечом и визгливо орал,
что порубит чертово тупое мужичье на куски, если его немедленно не
пропустят, но мужичье не оказывало ему никакого подобающего почтения и
либо отлаивалось в ответ, либо вовсе игнорировало его вопли. Я был
уверен, что он не осуществит свою угрозу, боясь не столько закона
(который посмотрел бы на подобное сквозь пальцы), сколько мести
разъяренной толпы. Действительно, на наших глазах какую-то телегу,
которую ее владелец, вынужденный выпрячь двух мулов, все никак не мог
стронуть с места, семь или восемь мужиков своротили набок с дороги,
вывалив весь скарб на землю, а хозяина, пытавшегося протестовать,
повалили в пыль и принялись мутузить ногами с такой яростью, словно это
он был виноват в поражении армии и наступлении неприятеля. Жена
избиваемого в голос причитала и заламывала руки, но не пыталась как-то
более действенно защитить мужа. Что самое смешное — если бы вершители
расправы употребили свою энергию, хотя бы даже четверть ее, не на это, а
на то, чтобы помочь застрявшему — и его, и, наверное, их телеги уже были
бы в городе. Но такая мысль, очевидно, даже не приходила в их головы.
Мне стало не по себе при мысли, что сделала бы эта толпа с
Эвелиной, да и со мной заодно, если бы узнала, кем является моя спутница
на самом деле. Но, конечно, узнать это беженцам было неоткуда. Проведя
среди всего этого гвалта и вони почти час, мы, наконец, проехали в
город.
Внутри Лемьежа порядку было несколько больше. Городские стражи,
охрипшие от крика и раздающие зуботычины налево и направо, разворачивали
подводы в боковые улицы окраин, не пуская их в центр с его узкими
улочками, который эти телеги закупорили бы наглухо. Соответственно,
ближе к центру, где располагалась наша гостиница, было поспокойнее, но,
конечно, перемены чувствовались и здесь. В трапезной зале, куда мы
отправились поужинать — здесь обслуживали не только постояльцев
гостиницы, но и всех желающих — только и разговоров было, что о войне, а
цены на еду за минувшие несколько часов успели взлететь втрое, и я
понимал, что это отнюдь не предел.
Поднявшись наверх и плотно затворив дверь, я ощутил себя, словно
путник, весь день шагавший под палящим солнцем и наконец-то вошедший в
прохладную тень — столь приятно было после всего этого шума окунуться в
тишину. Немного передохнув, мы с Эвьет все же занялись приготовлением
мази и закончили уже при свече, когда за окном совсем стемнело. Я задул
свечу, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и, не знаю, как Эвелина, а
я заснул, едва коснувшись подушки.
Когда я проснулся, Эвьет уже стояла у окна, глядя во двор.
— Какие новости во внешнем мире? — осведомился я.
— Прибыли еще несколько рыцарей, — сообщила девочка. — Наверное,
последние, кому удалось выбраться из той долины. Доспехи побиты, у
одного рука перевязана, у другого голова. А простым постояльцам, похоже,
снова приходится потесниться.
Я представил себе царящую внизу атмосферу очередного скандала и
поморщился. Спускаться в общую залу совсем не хотелось. Тем не менее,
завтрак нам бы не помешал.
— Пойду принесу что-нибудь поесть, — сказал я, одевшись.
Вопреки моим ожиданиям, даже выйдя на лестницу, никакого особого
шума я не услышал. Доносились чьи-то шаги и звуки разговора, но не на
повышенных тонах. Как видно, в условиях обострения военной ситуации
выселяемые уже не пытались протестовать — а может быть, их уже успели
выставить вон. Я спустился на несколько ступенек и вдруг замер,
прислушиваясь к разговору — ибо услышал фамилию, которую предпочел бы не
слышать.
— Молодой Гринард? Здесь? — мягко рокотал густой бас,
принадлежавший, судя по всему, человеку уже не первой молодости. -
Отличная новость, сударь, просто отличная. Я рад, что мальчик не успел
на эту бойню. Такой удар был бы для старины Вильхельма — он ведь уже
потерял старшего сына три года назад, вы, возможно, знаете… Нет? Ну,
по крайней мере, тогда это был честный бой, а не бездарная мясорубка,
как сейчас… В каком номере он остановился?
— Ммм… не знаю точно, где-то на втором этаже, — ответил второй
голос; это был Контрени. — Но они, возможно, еще спят…
— Они?
— Ну да, с ним девочка…