на бортике. Я спихнул его вниз, но тут же ухватился за ворот, не
позволив веревке размотаться больше чем на пару ярдов. "Держи так!" -
кивнул я на ворот Эвелине, а сам уселся на край, перекинул ноги внутрь и
ухватился руками за веревку.
— Теперь цепляйся за меня и держись крепче. Быстрее!
Девочка влезла мне на спину, обхватив меня руками и ногами и не
выпуская при этом арбалета — зажатый в ее кулаке, он оказался у меня
перед грудью. Я подтянул веревку вверх и уперся сапогами в ведро.
— Ну, полетели! — воскликнул я, спрыгивая с бортика и выгибаясь
вперед, чтобы Эвьет не ободрала спину о стенки колодца. В животе все
обмерло, сердце прыгнуло куда-то к горлу — мы падали в черную дыру,
откуда тянуло холодной сыростью. Ворот стремительно вращался вверху над
нами, слегка поскрипывая, и мне казалось, что этот звук слышат все
йорлингистские солдаты в городе. Ощущение было, что мы падаем уже очень
долго, хотя неподалеку от реки колодцы не бывают слишком глубокими.
Наконец пустое ведро, в которое я все еще упирался ногами, звучно
шлепнулось днищем о тугую поверхность воды, и в следующий миг мы рухнули
в ледяную влагу. Рывок при ударе ободрал мне кожу на ладонях,
вцеплявшихся в веревку, и сбросил сумки с моего плеча. Эвьет удержалась
в первый миг, но затем все же свалилась в воду. В дополнение
удовольствия тучи брызг, с шумом взметнувшихся вверх, обрушились на нас,
вымочив все, что еще оставалось сухим.
Тем не менее, мы были живы и целы. Поднявшись на ноги, мы
убедились, что воды в колодце, благодарение засушливому лету, не очень
много: Эвелине она была по грудь, а мне по пояс. Встав на помявшееся
ведро, можно было подняться и немного повыше, но на нем тяжело было
удерживать равновесие. Что ж, ни перспектива утонуть, ни жажда нам не
грозили. Но даже сейчас, разгоряченный бегом, я чувствовал, какая эта
вода холодная. Если придется простоять в ней сутки, а то и двое…
Хотя это не худший вариант. Худший — это если наше убежище будет
обнаружено. С бессильной злостью я слушал, как все еще плещется и
хлюпает потревоженная жидкость, ибо сверху уже доносились голоса
появившихся на площади солдат. Если они услышат… или увидят наши
следы… я не знал, успела ли кровь стереться с подметок наших сапог за
время бегства, или они все еще оставляли различимые отпечатки, когда мы
подбежали к колодцу. Сейчас, правда, темно, а на дне колодца трудно
что-то разглядеть и в полдень. Но кто мешает им кинуть вниз факел?
Голоса зазвучали еще ближе, но я, сколь ни напрягал слух, не мог
понять, о чем они говорят: труба колодца превращала их в неразличимое
"бу-бу-бу". А затем… наверху скрипнул ворот, веревка натянулась, и я
услышал плеск вынырнувшего из воды ведра.
Проклятье! Без веревки нам отсюда не выбраться! Но и пытаться
удержать ее — значит неминуемо выдать себя. А я был теперь фактически
беспомощен. Я уже не мог применить мое тайное средство. Раньше не хотел,
а теперь — просто не мог.
Затаив дыхание, мы с Эвьет прижимались к стенкам колодца и слушали,
как скрипит ворот, поднимая свой груз. Видеть это мы не могли — темнота
была абсолютной. Вода из покачивавшегося на веревке ведра несколько раз
плескалась через край, обдавая нас брызгами. Затем скрип смолк, и сверху
донесся короткий стук — ведро поставили на бортик. Я очень надеялся, что
они не обратят внимания на вмятины, или не придадут им значения…
Но им было не до этого. Разгоряченные погоней и убийствами солдаты
просто хотели напиться холодной воды. А заодно, вероятно, ополоснуть
лицо и наполнить свои фляги. Сверху, гулко отражаясь в трубе, доносился
то плеск, то стук, с каждым разом все более звонкий — ведро поднимали,
лили воду через край, снова ставили. Нет, похоже, о нас они не
догадываются. Но если в итоге они оставят ведро наверху…
А затем раздался самый звонкий удар — видимо, кольчужным кулаком по
металлу — и снова заскрипел ворот. Они сбросили ведро обратно в колодец!
Вскоре оно плюхнулось в воду. Голоса удалялись. Солдаты ушли.
Я настороженно прислушивался еще некоторое время. Откуда-то
доносились крики, но очень издалека. На площади явно все было тихо. Я
нашарил ногой лежавшие на дне сумки, нагнулся, поднял их, повесил на
плечо, невзирая на стекающую с них ручьями воду. Кое-что из моих банок и
коробок закупорено достаточно надежно, зато все прочее, очевидно,