на человеческие руки. Я вздрогнул и отшатнулся, одновременно
оборачиваясь к ней. Эвьет тихо охнула.
То, что в первый миг могло показаться явившимся из мрака жутким
призраком, было живым человеком — молодой женщиной, вероятно, не старше
двадцати лет. На ней не было никакой одежды и обуви. Ее кожа блестела от
пота и крови. Светлые волосы, еще недавно, вероятно, пышные и ухоженные,
слипшимися прядями падали на мокрые плечи. Обе ее груди были отрезаны;
на срезах под багровыми потеками был явственно виден желтоватый жир, и
две кровавые полосы тянулись вниз по животу. Кровь текла и по ее голым
ногам, сочась из разодранной промежности. Еще две тонкие темно-красные
струйки, словно слезы, тянулись по щекам из багровых дыр на месте глаз.
Она неуверенно шагала вперед, вытянув руки, на которых не осталось ни
одного пальца.
Удивительное дело, но, несмотря на все эти жуткие раны, она не
кричала и даже не стонала. Вероятно, это было следствием шока. Лишь ее
дыхание было неестественно частым.
Хотя я уклонился от прикосновения окровавленных культей, она
почувствовала наше присутствие и остановилась, даже слегка подалась
назад. Мы тоже стояли, уставившись на нее. Конечно, тот парень на дереве
был изувечен еще более страшно. Но он, по крайней мере, был агентом, и
его пытали, чтобы добыть информацию. Здесь же…
Однако — не была ли эта девушка одной из тех, кто всего сутки назад
кричал и улюлюкал на площади, радуясь казни еретиков?
— Кто здесь? — хрипло спросила она. Стало быть, по крайней мере ее
язык мучители не тронули.
— Я не солдат, — мягко произнес я. — Я врач.
— Помогите мне, — она снова сделала шаг в мою сторону. Эвьет
дотронулась до моей руки. Я встретился с ней взглядом и покачал головой.
— Здесь можно помочь только одним способом, — ответил я вслух,
доставая нож с узким лезвием.
— Нет! — лемьежка в ужасе отшатнулась, поняв, что я имею в виду. -
Я хочу жить! Жить!
— Как будет угодно, — пожал плечами я, убирая нож. Теоретически,
если она не умрет от заражения и потери крови, ее раны не смертельны -
но, разумеется, беспалая и слепая в мертвом городе, она все равно
обречена. Это просто растягивание агонии. Однако мой принцип — никому не
помогать против его воли. — Идем, Эвьет.
Мы отошли на несколько шагов; Эвелина не удержалась и обернулась. Я
тоже бросил взгляд назад. Лемьежка уже стояла посреди улицы спиной к нам
— возможно, хотела дойти до центра города. Я обратил внимание на мелкий
сор, налипший на ее мокрую спину — видимо, ее насиловали на полу — и
черные синяки на ягодицах.
— Мы действительно не могли ей помочь? — тихо спросила Эвелина.
— Не так давно ты была против того, чтобы помогать раненым
грифонцам, — усмехнулся я.
— Но она же не солдат!
— Ну, я мог бы без всякой пользы для нас потратить свои
медикаменты, чтобы обработать ее раны. Это бы уменьшило боль, остановило
кровопотерю и позволило бы ей умереть не в течение ближайших суток, а,
скажем, дня через три-четыре. Чтобы действительно спасти ей жизнь,
пришлось бы выхаживать ее много дней. И находить кого-то, кто смог бы в
дальнейшем заботиться о беспомощной калеке. Ты ведь не думаешь, что мы
должны были всем этим заниматься?
— Нет, — согласилась Эвьет. — Это уж слишком. У нас свои дела.
— Вот именно. Кстати, о солдатах — а раненым йорлингистам ты бы
стала помогать? Тем самым, которые сотворили вот такое?
— Не знаю, — вздохнула Эвелина. — Теперь уже ничего не знаю. Может,
ты и прав насчет игральной кости.
— Боюсь, — ответил я, — что даже в случае с костью люди все равно
нашли бы повод, чтобы проделывать подобные вещи.
Запах гари усилился. Мы вышли на перекресток; за ним по обе стороны
улицы еще тлели сгоревшие дома, в воздухе висел густой белесый дым, и
дышать было почти невозможно. Мы двинулись в обход, пробрались через
переулок, забаррикадированный двумя опрокинутыми телегами (изрубленные
трупы нескольких защитников, пытавшихся укрыться за этой баррикадой,
валялись тут же), а затем, попетляв еще по каким-то закоулкам, вышли на
площадь.
Я узнал эту площадь — несмотря на пожары, уничтожившие несколько
домов. Именно здесь накануне состоялась казнь. Сейчас о ней ничто уже не
напоминало — остатки костров, очевидно, убрали еще накануне днем.