Площадь была пуста — на ней, как ни странно, даже не было трупов. Лишь
неподалеку от того места, откуда мы вышли, валялся сломаный меч. Для боя
он, конечно, был непригоден, но уцелевшая часть лезвия и острый зубец на
месте излома все еще способны были пресечь жизнь.
И к этому мечу через всю площадь полз человек.
Мародеры побрезговали его окровавленной одеждой; судя по ней,
скорее всего это был воин, вероятно, даже офицер. Доспехи и сапоги с
него, конечно, сняли. Он полз, наверное, уже не первый час; длинный
кровавый след, протянувшийся за ним, отмечал его путь. Полз на левом
боку, бессильно уронив голову к плечу, однако упрямо упираясь локтями и
вцепляясь в булыжники пальцами с уже содранными ногтями. Полз, а за ним,
вывалившись из распоротого живота и растянувшись кроваво-слизистой
трубкой на добрых два ярда, волоклись его багрово-сизые, облепленные
пылью и уличным мусором кишки.
И это не было просто результатом боевого ранения. Живот ему, должно
быть, и впрямь располосовали в схватке — но кишки в таком случае
вываливаются единым клубком и остаются внизу живота наподобие уродливого
бугристого вымени; мне доводилось видеть подобное несколько раз.
Размотаться им не дает брыжейка, соединяющая кишечник с задней стенкой
чрева. Отрезать кишки от брыжейки одним ударом, да еще так, чтобы
человек не умер от потери крови, невозможно; тут должен был поработать
либо опытный хирург, каковой, конечно, вряд ли имелся среди солдат, либо
натренировавшийся на животных мясник, что куда более походило на правду.
Возможно, поверженный успел во время боя чем-то особенно разозлить своих
врагов — а возможно, то было лишь очередным проявлением остроумия
победителей.
Вообще-то даже человек, изувеченный столь ужасным образом, все еще
сохраняет способность идти. Сам я, правда, такого не видел, но учитель
рассказывал мне про казнь, особенно популярную в северных графствах:
приговоренному разрезают живот, вытягивают кишки, обрезав с нижнего
конца, и прибивают этим концом к столбу, а затем заставляют его ходить
вокруг, постепенно наматывая их на столб. Но, как видно, удар,
распоровший живот этому человеку, был так силен, что повредил
позвоночник, так что он мог лишь ползти, волоча по камням свои
внутренности и набивая пыль и грязь в глубь жуткой раны, протянувшейся
от бока до бока.
И все-таки он полз, несмотря на адскую боль, которую ему должно
было причинять каждое движение. Полз, дабы оборвать эту боль. Вероятно,
если бы он просто остался лежать на месте, дожидаясь смерти, то страдал
бы меньше. Впрочем, кто знает, сколько бы ему пришлось ждать. Человек,
как я уже отмечал, бывает удивительно живуч в самые неподходящие для
этого моменты.
И он почти дополз до меча. Ему оставалась какая-то пара ярдов.
Я бросил взгляд на Эвьет и в первый миг увидел в ее глазах не
отвращение, не ужас, а — изумление. Она смотрела на его кишки и с трудом
могла поверить, что в человеческом животе может поместиться такая
длинная штуковина. Помню, что моя реакция, когда учитель впервые
продемонстрировал мне это при анатомировании трупа, была точно такой же.
Хотя на самом деле сейчас мы видели лишь треть истинной длины — отрезать
от брыжейки все шесть ярдов кишечника так, чтобы жертва не умерла в
процессе, не удалось бы даже самому искусному врачу или палачу…
Но уже в следующее мгновение выражение лица девочки изменилось
неожиданным для меня образом. Ее взгляд осветился радостью и торжеством!
Впрочем, я тут же все понял. Я не видел лица ползущего (как и он
еще не видел наших) — лишь его светлые, коротко стриженые волосы, и не
мог его узнать. Но мне прежде не доводилось видеть этого человека
сверху.
— Ты не ошибаешься? — тихо спросил я.
— Сейчас сам увидишь, — ответила Эвьет, недобро улыбаясь.
— Сначала я задам ему пару вопросов, — быстро сказал я. — Потом он
твой.
— Хорошо, — спокойно кивнула баронесса.
Как бы тихо мы ни шушукались, ползущий услышал нас и медленно, с
усилием поднял и повернул голову. Эвелина была права: на нас смотрело
бледное, искаженное мукой, мокрое от пота лицо Контрени.
Как ни удивительно, но на этом лице тоже в первый момент
отобразилось некое подобие радости — насколько она вообще возможна у
человека в таком состоянии. Как видно, в его затуманенном болью сознании
всплыли лишь обстоятельства нашего знакомства, но не нашего