вас? — пожал плечами старик. — Я — всего лишь паромщик." В тот же миг я
понял, куда хочу попасть. Далеко впереди, над крышами и трубами города,
возносились, сияя в солнечном свете, белые башни и шпили необыкновенного
замка. Его тонкие, изящные, устремленные ввысь очертания совсем не
походили на громоздкую основательность обычных фортификационных
сооружений, созданных, чтобы выдерживать удары таранов и каменных ядер.
"Это Нуаррот?" — спросил я у какого-то прохожего. "Где?" "Тот замок
впереди за домами." "Там ничего нет." "Как это нет? — возмутился я. -
Вот же он, разве вы не видите?" "Не вижу", — равнодушно пожал плечами
прохожий, и только тут я заметил, что у него нет глаз. Оставив его, я
зашагал в сторону замка, но вскоре принужден был остановиться, ибо улица
закончилась тупиком. Я вернулся к ближайшему переулку и свернул в него,
а затем — на соседнюю улицу, но и она уперлась в глухую стену. Следующая
улица оказалась кривой и повела меня прочь от замка…
Я предпринимал все новые попытки, но, чем дольше я блуждал по
городским лабиринтам, тем дальше оказывался от моей цели. Меж тем
обстановка на улицах изменилась. Все так же вокруг сновали люди (их
становилось все больше), горожане выплескивали помои из окон вторых и
третьих этажей, и струилось зловоние над сточными канавами — но среди
прохожих попадалось все больше калек, из помойных ведер летели на
мостовую кровавые внутренности, а в сточных канавах текла густая, почти
черная кровь. Прямо под ногами валялись мертвые тела, но горожане не
обращали на них никакого внимания, механически переступая через них или
шагая прямо по трупам. Я уже не пытался спрашивать дорогу, зная, что они
не ответят, да и вообще, лучше бы мне не обращать на себя их внимание.
Прямо на глазах лица вокруг становились все безобразней, улицы — все
уже, а толпа — все гуще. Я думал уже не о замке, а о том, как выбраться
из этой бесконечной удушливой ловушки. Но, куда бы я ни сворачивал,
становилось только хуже. Края уродливых крыш смыкались над головой,
словно беззубые челюсти; узкие кривые улочки переплетались и извивались,
подобно кишкам, и на камнях вокруг блестела уже не просто сырость, а
мутная густая слизь. Откуда-то доносились влажные, липко чавкающие
звуки.
И вдруг все кончилось. Из кишкообразного туннеля, погруженного в
серо-зеленый полумрак, я выскочил на широкую прямую улицу, залитую
солнечным светом. И эта улица вела прямо к замку; между мной и ним не
было больше никаких препятствий. Я шагнул в сторону своей цели, и в тот
же миг в плечо мне впился железный крюк.
Я обернулся и увидел Гюнтера. "Уже уходите, сударь? — спросил он с
укоризной. — А как же представление? У меня честный хлеб!" "Я спешу!" -
ответил я, пытаясь избавиться от крюка. "Вы должны на это посмотреть, -
возразил однорукий, вонзая крюк все глубже. — А то они могут подумать,
что вы ими брезгуете. Честно говоря, меня самого тошнит. Но к ним в плен
лучше живым не попадать."
И он буквально потащил меня за собой в противоположную от замка
сторону. Я не чувствовал боли от крюка, но и выдернуть его никак не мог.
Мы оказались на большой круглой площади, сплошь запруженной уродами один
безобразнее другого. Невозможно было определить, где здесь циркачи, а
где зрители. В центре площади, в окружении цирковых кибиток, возвышался
помост с высоким столбом, утыканным ржавыми, в засохшей крови шипами. Со
столба свисали цепи, ждущие свою жертву.
Первой моей мыслью было, что столб предназначен для меня. Но толпа
на площади не проявила ко мне никакого интереса. И даже Гюнтер,
устремивший свой взгляд в сторону помоста, перестал давить на свой крюк,
и я, наконец, легко выдернул его. Скосив взгляд на плечо, где осталось
небольшое пятнышко крови, я подумал, что надо непременно обработать
рану, пока не началось заражение. Пользуясь тем, что уроды были целиком
поглощены ожиданием уготованного им зрелища, я принялся сперва бочком, а
затем все более решительно выбираться из толпы. Но, когда я уже
повернулся спиной к столбу и увидел впереди дорогу к сияющему замку,
позади раздался полный испуга и боли крик: "Дольф! Помоги!"
Я резко обернулся. Двое ражих бородатых палачей волокли к столбу
Эвелину. На палачах были красные маски, но я знал, что левого зовут
Жеан, а правого — Жакоб. Девочка тщетно пыталась вырваться из их