мелькнула мысль, что эти двое в своей деревне могли до сих пор не знать,
что случилось с Компленом.
— Ну да, — невозмутимо подтвердил Жером. — Говорю же, в деревне-то
ноне совсем не жизнь. А в Комплене теперича все дома свободны, селись-не
хочу! Всю жизнь мечтал в город перебраться. Это ж удача какая, грех
такой шанс упускать! Говорят, там и наследников не осталось почти, мало
кто из родичей компленцев в других местах жил…
— И много таких… переселенцев? — поинтересовался я.
— Будет много, как до всех дойдет, — уверенно заявил старик. -
Только заправлять станут те, кто первыми обоснуются и места застолбят.
— В бургомистры метишь? — усмехнулся я, а перед глазами у меня
встал образ компленского бургомистра (если это и в самом деле был он),
повешенного вниз головой на городской виселице.
— Нет, зачем нам так высоко… Это пущай кто шибко грамотный. А нам
бы торговлишку свою открыть…
— И чем торговать собираешься? — я, конечно, не мог поручиться за
содержимое всех тюков, но не похоже было, что на телеге везут что-то,
кроме самого простого домашнего скарба.
— А мясом, — ответил Жером. Слово "мясо" применительно к Комплену
опять вызвало у меня совершенно однозначные ассоциации, и я поморщился.
Старик, сидевший ко мне спиной, этого не видел. — Вишь, бычки-то? Вот
они первые на мясо и пойдут. Скажи, умнО придумано? — продолжал Жером,
довольный своей сметливостью. — Мой товар меня же до места и везет, а
как довезет — на прилавок ляжет. Без убытку, значит. А они-то,
сердешные, и не догадываются, куда и зачем идут…
Последняя фраза была произнесена все тем же добродушным тоном, без
злорадства, но и без жалости. "Жизнь — забавная штука, верно?" -
вспомнился мне Гюнтер.
— На двух быках большого капитала не сделаешь, — заметил я вслух. -
Потом-то откуда товар брать будешь?
— Так известно, откуда — из деревни.
— Из твоей?
— Из всякой, откуда привезут.
— Но если в деревнях все так плохо — зачем им везти мясо в город?
— Затем, что в деревне его разве что в убыток продать можно. Только
в городе нормальную цену дадут.
— А что, в твоей деревне много еще скота осталось?
— Да нет, мало совсем. Я ведь говорил уже…
— Ну и? — попытался я воззвать к его логике.
— Что "и"? Это ж хорошо! Когда торгуешь тем, чего мало, цену какую
хошь можно ставить. Только деревенские так не догадаются, им бы хоть
что-то выручить… — сам он, очевидно, уже считал себя городским, и
проблемы бывших земляков его не волновали.
— А если скотины совсем не останется?
— То есть как это не останется? Всегда была, а теперь вдруг не
останется?
— Так ведь война же.
— А что война? Война — она двадцать лет война…
Я мог бы продолжать этот спор и дальше, в частности, объясняя, как
именно и в какую сторону менялась ситуация за эти двадцать лет — но
решил не длить бесполезное занятие. В конце концов, даже в том
маловероятном случае, если бы мне удалось его убедить — он, чего
доброго, раздумал бы ехать в Комплен, и нам пришлось бы топать дальше
пешком. Поэтому я просто пожелал ему успехов в бизнесе, стараясь, чтобы
мой голос не звучал иронически. Он с достоинством поблагодарил, явно
довольный победой в дискуссии.
Справа из тумана надвинулась темная стена; затем проступили
очертания отдельных деревьев, росших ближе к обочине. Дорога и в самом
деле огибала лес. Жером, наконец, замолк; хоть мы и ехали в объезд, а не
через сам лес, места были опасные, и прислушиваться здесь было куда
полезнее, чем шуметь. Теперь туман был нам только на руку — разбойники
предпочитают хорошо разглядеть противника, прежде чем нападать — однако,
как назло, именно теперь он начал истаивать, и вскоре воздух совсем
прояснился. Небо, впрочем, оставалось уныло-пасмурным, но на смену
утреннему холоду постепенно приходила теплая тяжелая духота.
Некоторое время спустя мы миновали очередных повешенных; семь
мертвецов висели в ряд вдоль дороги на соседних деревьях, росших на
окраине леса. Казнью, похоже, руководил эстет: ветви на каждом дереве,
естественно, росли по-разному, но длины веревок были подобраны так,
чтобы все трупы оказались на одной высоте. Все они были мужского пола;
самому младшему было лет четырнадцать, старшему, с длинной белой бородой
— не меньше шестидесяти. Трое были захвачены ранеными — на их грязных