Мужиков-то в хозяйстве нет, и денег тоже нет. Значит, коса поломается -
кузнецу плати, сруб подлатать надо — плотнику плати… попу за службы
опять же плати… солдатам, как наедут, развлечение подай… только
Жаклиной все село и спасается.
— И поп, значит, такую плату берет? — усмехнулся я без всякого,
впрочем, удивления.
— Берет, — кивнула высокая. — Бьет ее, правда. Блудница, говорит,
грешница… Она исповедаться-то не может, стало быть, все одно
нераскаянная помрет и в пекло отправится. А коли все одно пропащая, чего
жалеть-то…
— А куда ж все ваши мужики делись?
— Которые воюют, а остальных поубивали, — ответила хозяйка. — В тот
самый день в запрошлом годе и поубивали. На солдат на дороге тогда
кто-то засаду сделал, ну, и побили нескольких… а они сюда прискакали,
злющие, как черти. Вы, говорят, изменщики, это из вашего села на нас
набег сделали, оно тут всех ближе! А мы что? Мы ж ни сном, ни духом.
Забот у нас других нет, как на дорогах разбойничать… Но им разве
докажешь? Выходи, говорят, все мужики, от мала до велика, сличать будем.
Ну меня-то бог надоумил Жюля моего в нужнике спрятать, а сынок мой не
захотел, со всеми пошел. Мы ж, говорит, невиновные, чего нам бояться…
ну, молодой — дурной… Ну, согнали всех перед кабаком, и кабатчика
самого тоже, а один из этих, коротышка на лошади, шибздик такой
краснорожий, в Мишеля-бондаря пальцем тычет и орет: вот он, я его узнал!
рябой да бородатый! он в меня стрелял! Ну судите сами, добрый господин -
в любой деревне рябых да бородатых, по крайности, десяток сыщется! А тут
еще, как на грех, у Пауля Плешивого рука-то кровавой тряпкой замотана -
он по пьяному делу дрова рубить вздумал, ну и тяпнул по пальцу… все -
"свежее боевое ранение", других доказательств им уж и не надобно… Ну и
все. Всех мужиков там, перед кабаком, и положили. И со старыми, и с
малыми, которые уж точно ни в какой набег… А чтоб, говорят, не
плодилось ваше изменщицкое племя. Попа только не тронули, потому как
божий человек…
— А как же кузнец и плотник?
— И их, вестимо… А, кому мы сейчас-то платим? Так то не наши, мы
их с Овечьих Выселок зазываем…
— И Жюля твоего нашли? — я помнил, что старуха упоминала о смерти
мужа.
— Не-е, — затрясла головой крестьянка, довольная собственной
сметливостью. — Побрезговали они в нужник-то лезть.
В первый момент я удивился глупости солдат, не проверивших столь
очевидное убежище, но потом до меня дошло:
— Так он не просто в нужник зашел, а прямо в яму спрыгнул? В
самое…
— Ну да, в дерьмище, и что такого? Лучше уж в дерьме по горло
посидеть, да в живых остаться. Он, правда, все равно потом помер. На
следующий же день заболел, и уж не оправился.
— Потому что в дерьме много всякой заразы, — наставительно изрек я.
— И-и, какая зараза? Навоз, что на поля идет — не то же дерьмо,
скажете? А мы потом хлеб едим, что из того навоза вырос, и ничего, не
брезгуем и не травимся…
Ох уж мне эта деревенская мудрость!
— И отчего ж, по-твоему, твой муж-то умер? — осклабился я.
— Бог прибрал, — пожала плечами старуха.
Я понял, что спорить бесполезно.
— А женщин солдаты тоже убивали? — спросил я.
— Не, — ответила высокая, — некоторых только, какие мужей и детей
защитить пытались. Вот и еёную мать, значит, тоже, — она кивнула на
Жаклину. — Мою дочь, стало быть. Говорила я ей — не лезь.
Она сообщила это спокойно, словно речь шла о погоде. Впрочем, нет:
это для горожанина погода — тема для светской болтовни, а для
крестьянина она нередко — вопрос жизни и смерти. Вздумай я завести речь
о засухе, взволнованности у старухи наверняка было бы куда больше.
— А вообще, — продолжала бабка Жаклины, — молодухи-то отсюда уж
давно разбегаться начали, задолго еще до того дня. Ну, которые без мужа
остались, вестимо. Молодухе у дороги нельзя жить. Всякие ведь шастают
туды-сюды, и все с оружием. Что насильничают-то — ладно, такова наша
бабская доля, но ведь дитё может получиться. А куды без мужа-то с дитём?
Во-первых, не прокормишь, по нынешней-то поре особливо. А во-вторых,
ежели мужик все ж-таки живой с войны воротится, так прибьет ведь, и бабу
свою, и пащенков… Так что тут уж жили только те, что с мужьями, ну а
как мужиков извели, и они отсюда, значит…
— А что Жаклина забеременеет, вы, стало быть, не боитесь, — криво