сделаем стационарный лук, который будут натягивать несколько человек или
лошадей — так он либо сломается, не выдержав такой силы натяжения, либо
его придется делать настолько толстым, что дерево потеряет важнейшее
свойство лука — гибкость. Те же самые рассуждения применимы к таранам,
катапультам, требушетам и всему прочему. Где-то можно преодолеть
ограничения по силе, задействовав систему блоков и рычагов, но — что
гласит золотое правило механики?
— Выигрывая в силе — проигрываем в расстоянии, — прилежно ответила
моя ученица.
— Именно, а значит, и во времени. Никому не нужно орудие, которое
приводится в действие дольше, чем длится само сражение… В общем, любое
слишком могучее оружие либо сломается под собственной тяжестью, либо
окажется невозможным в обслуживании — а чаще и то, и другое. Но порошок
— совсем иное дело! Он не состоит из деталей, ему не нужны ни прочность,
ни гибкость. Чем его больше — тем лучше, тем более возрастет сила
взрыва, и нет никаких факторов, которые бы его ограничивали. Рецепт его
приготовления прост, ингредиенты доступны во многих местах Империи — так
что производить его можно гораздо быстрее, чем будут строиться любые
укрепления, призванные защитить от него. На строительство хорошего замка
уходят десятки, иногда сотни лет. Взрыв порошка уничтожит его за одно
мгновение. Всего десяти гран достаточно, чтобы пробить любой доспех.
Тысячи фунтов — чтобы обрушить стену любой крепости. Если тысяча рабочих
будут производить по фунту ежедневно — а это вполне по силам и Льву, и
Грифону — можно будет повторять Комплен и Лемьеж каждый день. Десять
тысяч тонн порошка полностью сотрут с лица земли любой город вместе с
предместьями… Да, конечно, этой силе можно найти и другое применение.
Прокладывать дороги через горы или каналы между реками… Но разве есть
хоть малейшие сомнения, как будут использовать порошок люди?
Я замолчал. Некоторое время молчала и Эвелина, глядя на огнебой.
Потом снова подняла на меня свои большие черные глаза, в которых мерцало
пламя костра.
— Дольф, — сказала она, — ты ведь знаешь, о чем я хочу тебя
попросить.
Ну еще бы. Именно поэтому я так не хотел, чтобы она узнала мой
секрет.
— А ты знаешь, что я тебе отвечу, — произнес я вслух.
— Но почему?! Я ведь не собираюсь взрывать города. Я не прошу
рассказать, как делать порошок. Просто одолжи мне огнебой. Или сделай
второй такой же.
— Хотя бы потому, что я связан клятвой. Честно говоря, я… не
совсем точно пересказал тебе последнее письмо учителя. Там было не
абстрактное "не используй знание во зло". Там было "не используй порошок
иначе как для самозащиты".
— Выходит, ты мне солгал? — нахмурилась Эвелина.
— Заменил частную формулировку более общей. Строго говоря, это
нельзя назвать ложью…
— Так-так, — саркастически усмехнулась баронесса, — а где ты еще
"заменил формулировки"?
— Ну… чтобы быть уж до конца честным — ты правильно удивилась,
как это огонь мог полностью уничтожить каменный дом. Сам по себе огонь,
конечно, не мог…
— Но в вашем доме хранился порошок.
— Да. Не знаю точно, сколько, но вряд ли слишком много. Однако
этого оказалось достаточно, чтобы взрыв обрушил одну из стен, а за ней
рухнули и другие — дом был хоть и каменный, но не из дорогих… Будь
порошка больше — накрыло бы и убийц, но увы. Хотя надеюсь, что хоть
некоторые из них будут до конца своих дней заикаться.
— Неудивительно, что тебя объявили колдуном и отдали приказ о твоем
аресте!
— Думаю, это было бы сделано в любом случае. В конце концов,
организаторы расправы над учителем о порошке понятия не имели. Хотя,
конечно, "страшный гром и дым, с которыми дьявол унес колдуна в ад",
послужили такой уликой, о которой инквизитор и его подельники не мечтали
даже в своих самых сладких грезах…
Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Я
убрал огнебой в специально сделанный для него карман с внутренней
стороны куртки.
— Мне не нравится, что ты скрывал от меня правду, Дольф, — сказала
Эвьет, — хотя я понимаю, почему ты это делал.
— Ты — третий человек в мире, узнавший об огнебое и порошке и
оставшийся после этого в живых, — сообщил я. — А если не считать
создателей того и другого, то — первый. И, надеюсь, последний. Видденцы