услугами местного брадобрея. Эвелина тоже подровняла волосы (в
предыдущие три года она лишь укорачивала их ножом, когда они начинали
мешать пробираться через густые заросли).
Поужинав, мы легли спать в чистые постели, дабы рано утром сразу же
отправиться в замок. Оценив количество гостей на постоялом дворе, столь
контрастировавшее с малолюдностью подобных заведений, посещенных в
предыдущие недели, я уже понял, что граф примет нас не сразу и,
возможно, придется даже дожидаться здесь аудиенции несколько дней. Я не
мог понять, радует меня это или огорчает. Уж если нечто должно быть
закончено — пусть оно будет закончено поскорее.
— Эвьет, — позвал я, лежа на спине в темноте, — ты решила, что
будешь делать дальше?
— Зависит от той помощи, которую окажет мне граф.
— Ты по-прежнему надеешься убить Карла?
— Что значит "по-прежнему"? Разве что-то изменилось?
— Ну… за последние дни ты многое узнала. И могла взглянуть на
проблему по-новому. В частности, понять, что простого и надежного
способа сделать это не существует. Даже с моими знаниями…
— Как раз с твоими знаниями существует, — перебила баронесса.
— Но я…
— Можешь не повторять! Я знаю, что ты не можешь мне помочь,
поскольку дал клятву. Дал ее тому, кого уже нет в живых, и, значит,
никто не может тебя от нее освободить. С моей стороны было бы бесчестно
просить, чтобы ты ее нарушил. Но и я дала клятву — клятву отомстить. И
освободить от нее меня тоже некому. Ибо я дала ее самому строгому
судье…
Я понял, о ком она говорит. Не о своих покойных родителях. О самой
себе. Она цитировала мои собственные слова…
— Клятвы — это хорошо, но здравый смысл превыше всего, — возразил
я. — Диверсионные операции следует предоставить профессионалам.
— Профессионалы ничего не могут поделать с Карлом уже двадцать лет!
— Из этого отнюдь не следует, что ты сможешь.
— Многие вещи удались только потому, что сделавшие их просто не
знали, что это невозможно. Не твои ли это слова?
Она собирается добить меня цитатами!
— Нет. Моего учителя.
— Но ты с ними согласен!
— "Многие" не значит "все". У тебя есть конкретный план действий?
По пунктам?
— Появится после того, как я обсужу это с Рануаром. Полагаю, он
выделит в помощь мне тех самых профессионалов, на которых ты так
рассчитываешь. А еще, возможно, обеспечит меня поддельными письмами и
ядами, для которых у тебя не хватает ингредиентов…
Вот этого я и боялся больше всего. Еще не так давно я надеялся, что
Рануар не примет всерьез "детские мечты" и не станет рисковать своими
людьми и репутацией, используя малолетнюю девочку в качестве подосланной
убийцы. Теперь-то я понимал, насколько был наивен! В результате одной
только "шахматной комбинации" за какую-то неделю было убито более
тридцати тысяч человек с обеих сторон. В том числе — несколько тысяч
детей. Кого на этом фоне волнует жизнь одной-единственной девочки? Чью
репутацию может ухудшить ее смерть?
— Эвьет, — тихо сказал я, — ты хоть понимаешь, что с тобой сделают,
если поймают? Ты помнишь парня на дереве? А ведь он был всего-навсего
мелким шпионом. Он не покушался на самого Лангедарга…
— Что ж, — так же тихо ответила она, — постараюсь не попадать им в
руки живой. Ты ведь научил меня, как быстро лишить человека жизни.
— Вонзить нож в сердце себе намного труднее, чем кому-то другому.
— Думаю, я справлюсь. Именно потому, что хорошо помню парня на
дереве. Да и потом, — добавила она более веселым тоном, — совсем не
обязательно до этого дойдет.
— Думаешь, эти самые профессионалы тебя защитят? Пойми, и Йорлингу,
и Рануару, и тем, кого пошлют с тобой, нужна только смерть Карла. А до
твоей жизни им нет никакого дела.
— А тебе, Дольф?
Внезапный вопрос хлестнул, как оплеуха.
— Мне… я… — промямлил я. — Ты прекрасно знаешь, что я отношусь
к тебе с большим уважением. И, конечно, я не хотел бы твоей смерти.
Иначе я не завел бы этот разговор, это же очевидно!
— Тогда поехали со мной к Лангедаргу! — воодушевленно воскликнула
Эвелина. — Черт с ним, с Рануаром и его агентами. Я умная, ты тоже -
неужели мы вдвоем не разработаем отличный план? Меня не заподозрят из-за
возраста и пола, а ты мог бы втереться к нему в доверие, как искусный
лекарь. Ему ведь уже шестьдесят, не может быть, чтобы у него не было