вершине лестницы из десятка ступенек. Зачем нужны эти ступеньки, почему
было не сделать кабинет на уровне земли — едва ли можно было понять,
если, конечно, оставаться в рамках здравого смысла, а не маниакальной
жажды любого, даже самого мелкого чиновника подчеркнуть свою
значительность и вознесенность над простыми смертными. Писец, одетый в
черное, лысый как коленка и горбоносый, поскрипел непропорционально
большим пером, вписывая наши имена в огромную же книгу, и, когда я уже
готов был выслушать вердикт типа "через четыре дня", неожиданно объявил:
— В два часа пополудни.
— Сегодня? — переспросил я, не веря удаче (если, конечно, скорую
встречу Эвелины с ее сеньором следовало называть удачей).
— Да, — писец впервые поднял на нас глаза, явно недовольный моей
непонятливостью, и тоном "для совсем тупых поясняю" добавил: — Слушайте
колокол, он отбивает время.
Этот колокол из замка мы, разумеется, слышали еще с прошлого
вечера.
Мы не стали возвращаться на постоялый двор, где все равно было
нечего делать, а отправились бродить по окрестностям. Первым делом мы
двинулись в обход замка и убедились, что с тыла он имеет не столь
величественный вид, как со стороны села и главной дороги; нет, стены и
башни, разумеется, выглядели неприступными и здесь, но вниз по
восточному склону холма чуть ли не до самого подножья тянулся пегий язык
всевозможного мусора, который годами выбрасывали из проемов в башне;
запах стоял соответствующий. Ниже, однако, зеленел лес, простиравшийся
на восток на много миль, и Эвьет выразила желание погулять там. "Словно
хочет проститься с родной для себя стихией", кольнула меня мысль. Да ну,
бред, конечно. Уж кто-то, а Эвьет меньше всего походила на идущего на
смерть героя. Я рассудил, что вблизи замка в лесу не может быть никаких
лихих людей, включая браконьеров и незаконных порубщиков — если таковые
в этих местах и промышляют, то не под самыми графскими стенами — и мы
спустились вниз. Впервые мы не спешили куда-то или откуда-то, не
высматривали добычу и не думали о том, как не стать добычей самим, а
просто гуляли, наслаждаясь покоем и тишиной, нарушаемой лишь шепотом
листвы да негромкими посвистами птиц. Мы нашли заросли лесной малины -
на солнечных местах ягода уже сошла, но в тенистых, наоборот, вошла в
самую пору, затем посидели на берегу тихого озерка (оно было не таким
большим, как то, где стоял замок Хогерт-Кайдерштайнов, и не овальное, а
продолговатой и слегка выгнутой формы — но я догадывался, какие
воспоминания оно навевает Эвелине). Я, впрочем, был бы не я, если бы не
извлек из прогулки и практическую пользу, отыскав несколько целебных
растений и продемонстрировав их моей спутнице.
Затем колокол, доносившийся словно из другого мира, возвестил
полдень, и мы не спеша отправились обратно. Пообедав на постоялом дворе,
к назначенному сроку мы вновь поднялись к стенам Нуаррота.
На сей раз нас пропустили внутрь. Мы сдали страже оружие ("включая
ножи", как уточнил хмурый рыжеусый капрал; об огнебое он, разумеется, не
имел понятия) и были препровождены сперва вверх по лестнице, освещенной
факелами, а затем по длинной каменной галерее, пронзавшей все три пояса
стен. Двое стражников, топавших следом, неприятно напоминали конвой.
Наконец мы остановились перед высокой двустворчатой дубовой дверью с
ручками в виде бронзовых львиных голов с кольцами в зубах. Один из
сопровождающих постучал кольцом о дверь, пытаясь делать это громко и
деликатно одновременно, зашел внутрь доложить о нас и почти сразу вышел,
сделав сухой приглашающий жест.
Мы вошли и оказались в большом, но строго, почти аскетично
обставленном кабинете. Здесь даже не было гобеленов, если не считать
одного, с графским гербом высотой в человеческий рост, висевшего как раз
на стене напротив входа. Не было и ковра на полу — лишь каменные плиты
шахматной расцветки. Под гобеленом громоздился тяжеловесный стол, почти
пустой, если не считать простой бронзовой чернильницы и очиненного пера;
справа возвышался шкаф с большим количеством ящиков, помеченных
литерами. Дневной свет проникал в помещение через высокое окно слева;
под этим окном стоял еще один двухтумбовый стол, поменьше, на котором
лежали несколько книг и свитков самого казенного вида. Солнечные лучи в
этот час озаряли лишь этот стол, оставляя остальную часть кабинета в