отбивающий смену стражи и тревогу — и можно было отличить монашескую
обитель от обычной крепости. Массивные зубчатые стены и высокие башни с
бойницами, вероятно, не раз выручали монахов в эти смутные времена.
Однако сейчас, когда теплое, но не жаркое вечернее солнце слева золотило
беленые стены обители, а в открытые ворота неторопливо въезжал воз,
высоко нагруженный сеном, картина выглядела идиллически мирной. Я,
впрочем, менее всего склонен с умилением любоваться монастырями. У меня
к чернорясникам свои счеты. Правда, в монастырских библиотеках порою
скрыты бесценные знания, но и они заперты там, как в тюрьме.
Когда оранжевое солнце уже почти касалось темного гребня леса на
горизонте слева от нас, мы выехали на берег неширокой реки — судя по
всему, той самой Ро, которую пересекли с севера на юг накануне утром.
Теперь нам предстояло пересечь ее в обратном направлении — восточнее,
чем в прошлый раз.
Ни города, ни хотя бы села в этом месте не было, но по крайней мере
мост имелся — правда, деревянный и узкий, двум всадникам еле
разъехаться. В большинстве случаев это не составило бы никакой проблемы
— даже случись нам подъехать к мостику как раз тогда, когда через него
переправлялась бы встречная повозка, ожидание заняло бы меньше минуты.
Но на сей раз вышло иначе.
Еще за несколько сот ярдов до реки мы услышали в тихом вечернем
воздухе доносившиеся с того берега нестройное заунывное пение и какие-то
хлопки, словно пастухи гнали стадо — но обычно пастухи все же не щелкают
кнутами с такой частотой и регулярностью. Когда мы подъехали ближе, то
убедились, что навстречу нам движется некая процессия из трех или
четырех десятков человек. Впереди всех шагал грязный босой человек в
заношенной, распахнутой на груди грубой рясе на голое тело. Обеими
руками он нес, прижимая к плечу и вздымая над головой, большое, чуть ли
не в его собственный рост, деревянное распятие, выкрашенное желтой
краской, что, вероятно, должно было обозначать позолоту. Он был одним из
поющих — правда, из-за тяжести креста у него постоянно сбивалось
дыхание, поэтому по большей части он просто открывал рот. К тому
времени, как мы достигли переправы, он уже взошел на мост, так что я
остановил коня, поняв не без раздражения, что придется пропустить всю
процессию.
Следом за крестоносцем топал голый по пояс плешивый толстяк; на его
жирной потной груди багровели мокнущие язвы. Словно не довольствуясь
ими, он при каждом шаге хлестал себя длинной плетью по спине — через
левое плечо, затем через правое, затем снова через левое и так далее. За
ним вышагивал некто, напротив, худой до полной изможденности, в грязных
лохмотьях; его жилистые босые ноги были закованы в кандалы с длинной
цепью, которая с лязгом волочилась по пыльной дороге, а затем
загрохотала по настилу моста. Его лодыжки были содраны до крови; он
хромал при каждом шаге. Еще одна цепь, обмотанная несколькими витками и
замкнутая амбарным замком, висела у него на шее. Это не был беглый
каторжник — вне всякого сомнения, свои цепи он носил по собственной
воле. Он тоже пытался подтягивать песнопения козлиным дискантом. Следом
брел сухорукий с разбитым в кровь — не иначе как многочисленными земными
поклонами — лбом, а за ним, положив руку ему на плечо, ковылял слепец с
бельмами на обоих глазах, то и дело остервенело чесавшийся свободной
рукой. За ними нахлестывал себя еще один самобичеватель с жутко
перекошенным и отвисшим на правую сторону лицом ("паралич лицевого
нерва", определил я с первого взгляда), дальше стучал костылями
хромоногий горбун и так далее, и так далее… Явно не все они
принадлежали к самым низам общества — тот же толстяк с плетью наверняка
наел себе пузо не на крестьянских или трущобных хлебах — однако все они
были грязны и оборваны; вонь застарелого пота, фекалий, гноя и черт
знает чего еще ощущалась даже в паре ярдов от процессии. Тут и там на
лицах, плечах, впалых грудях и сутулых спинах виднелись гнойные и
шелушащиеся язвы, кровавые расчесы, струпья, угри, чирьи и карбункулы.
Вероятно, для некоторых из этих людей именно кожные болезни стали
поводом отправиться в путь, но большинство, скорее всего, приобрело или
по крайней мере преумножило все это богатство уже потом, пытаясь