избавиться от первичных недугов при помощи благочестивых обетов не
мыться, не менять одежду и отказаться от нормальной пищи.
— Кто это? — с отвращением спросила Эвьет; в своем лесном поместье
ей, конечно, не доводилось видеть подобных зрелищ. — Это безумцы?
— В принципе, да, — усмехнулся я. — Хотя с медицинской точки зрения
они не душевнобольные. Всего лишь паломники, желающие таким вот образом
заслужить милость своего добрейшего бога.
Говорили мы, разумеется, тихо, не желая привлекать их внимания.
Крестоносец и в самом деле протопал мимо, не глядя на нас, но измученный
толстяк, на миг опустив свою окровавленную плеть, вдруг повернул голову
в нашу сторону.
— Скажите, добрые люди, — сиплым страдальческим голосом осведомился
он, — далеко ли еще до монастыря святого Бартоломея?
У меня не было никакого желания беседовать с подобной публикой, но
надменно молчать было бы еще нелепей, так что я нехотя ответил:
— Какой-то монастырь милях в шести по этой дороге, но я не знаю,
какой.
— Ну как же, тот, где забил святой источник, — встрял кандальник,
видимо, убежденный, что о подобных вещах должны знать все на свете. Что
ж, понятно, куда направляется эта толпа убогих. Мы с учителем как-то
исследовали воду из подобного источника. После выпаривания в колбе
остается сероватый осадок, представляющий собой смесь различных солей.
Их раствор действительно способен приносить определенную пользу
здоровью, но, разумеется, никаких чудес не творит — слепые от него не
прозревают и горбатые не выпрямляются. Дистиллированная же "святая вода"
вообще ровно ничем не отличается от обычной.
— Я не знаю, — терпеливо повторил я. Наверное, проще было сказать,
что монастырь тот самый, чтобы отвязались (тем паче что, скорее всего,
так оно и было), но за годы жизни с учителем я слишком привык говорить
правду, даже в мелочах. Врать я, конечно, могу, но не машинально, как
другие.
— Что там? — спросил слепец у своего поводыря, который тоже
остановился.
— Сказывают, шесть миль еще идти, — ответил сухорукий.
— Вишь ты, выходит, дотемна не поспеем, — огорчился слепой.
— Тебе-то что? — заржал косорылый, также переставший стегать себя;
поскольку смеяться он мог лишь одной половиной рта, выглядело это
особенно мерзко. — Тебе и в полдень темно!
— А снова в поле ночевать? — возразил слепой. — И вообще, прикрыл
бы рот-то свой смехаческий, пока Господь последнего языка не лишил… -
пользуясь остановкой, он принялся яростно скрестись ногтями обеих рук.
— Блох на меня не тряси, шелудивый! — крикнул косоротый и даже
шагнул назад, наступив при этом стоптанным башмаком (он был одним из
немногих в процессии, кто был обут) на единственную рабочую ногу
горбатого. Тот заругался и огрел обидчика костылем по спине.
— Эй, вы! — потерял терпение я, чувствуя, что они готовы
передраться прямо здесь. — Проходите и освобождайте мост! Нам проехать
надо!
Они замолчали. Взгляды многих глаз — мутных, гноящихся, косых и
даже, казалось, вовсе не видящих — устремились в нашу сторону.
— Конечно, добрый господин, — засуетился кандальник, не трогаясь,
однако, с места. — А не подашь ли от щедрот хеллер-другой? А мы, как в
монастырь придем, за ваше здравие помолимся!
— Вы и себе-то не больно много здоровья вымолили, — усмехнулся я.
— Так то ж за себя, а то за других! — возразил поводырь с разбитым
лбом. — За другого-то молитва завсегда доходчивей!
— Проходите! — махнул рукой я, не желая вступать в теологический
диспут.
Но они двинулись не столько мимо, сколько в нашу сторону, явно
загоревшись идеей выклянчить подаяние. Даже крестоносец, ушедший было
вперед, а затем обнаруживший заминку своих ведомых, теперь развернулся и
тоже подступал к нам, требуя денег "на храм".
— Разойдитесь! — крикнул я, подавая Верного назад, чтобы не нюхать
их зловоние. — Ничего я вам не дам!
— Добрый господин…
— Ради Спасителя нашего…
— Пожалейте убогого…
— Помилосердуйте…
— Заставьте бога молить…
— Ибо сказал Господь: "Кто помог малым сим, помог и Мне!"
Надо сказать, не все они лезли к нам, протягивая руки. Некоторые -
те, очевидно, что облачились в рубище в знак смирения, а не в силу
социального статуса — конфузились попрошайничать и остались в сторонке.
Но и тех, кто напирал спереди и сбоку, уже практически прижав нас к