— Нам обязательно туда ехать? — встрепенулась Эвьет.
— Ну ты же хочешь узнать, кто победил? И что стало с обоими
командующими?
На самом деле выяснить это было не так просто. Голый мертвый
йорлингист ничем не отличается от голого мертвого лангедаргца. Мы
медленно ехали по этому морю мертвецов, валявшихся в самых разных позах
и положениях — так, как они упали сами, и так, как их бросили мародеры.
Там, где тела были навалены особенно густо, Верному приходилось ступать
прямо по ним; из ран выдавливалась черная кровь, и скоро его копыта были
в ней по самые бабки. Трупы пролежали под горячим солнцем всего один
неполный день, но смрад уже висел в безветренном воздухе долины, подобно
туману над гнилым озером. Многие тела были страшно изувечены, буквально
изрыты рваными ранами — может быть, потому, что скверного качества мечи,
прорубаясь через доспехи, не входили в плоть достаточно глубоко, чтобы
быстро оборвать жизнь, а может быть, из-за ярости рубивших. Некоторые,
напротив, были разрублены практически пополам — тут явно поработали
двуручники. Тут и там валялись отрубленные головы со слипшимися от крови
волосами, отсеченные под разными углами и в разных местах руки и ноги -
и, соответственно, обезображенные трупы тех, кто всего этого лишился.
Располосованная и окровавленная одежда многих мертвецов никуда не
годилась, и все же ее тоже сдирали — чаще всего, чтобы не возиться,
просто разрезая ножами и бросая ошметки тут же — дабы проверить, не
прятали ли покойники под одеждой чего ценного, например, золотого
крестика или оправленного в серебро ковчежца с мощами, медальончика с
женским портретом, а то и самых обычных денег, укрытых от завистливых
глаз товарищей. Ничто из этого, впрочем, погибшим не помогло… Липкие
внутренности, вывалившиеся кровавым месивом из вспоротых животов и
разрубленных грудных клеток, были густо облеплены жирными мухами; их
немолчное гудение было практически единственным звуком в окружающем нас
мире, не считая мерзкого чавканья и хлюпанья под копытами. Даже вороны
почти не каркали — пищи было слишком много, им не было нужды ни спорить
между собой, ни подзывать товарищей к добыче. Когда мы проезжали мимо,
птицы недовольно косились на нас, приподнимали крылья, но и не думали
взлетать. Они чувствовали себя здесь полными хозяевами.
Попадались и почти неповрежденные трупы, те, чьи раны
ограничивались одной или двумя дырками от стрел (сами стрелы чаще всего
были выдернуты и унесены мародерами — не только солдату, но и
крестьянину пригодится в хозяйстве стальной наконечник). Но таких было
немного — битва в тесноте и темноте не позволяла развернуться лучникам.
Куда больше было тех, кто вообще не имел ран от оружия — но
неестественно провалившиеся ребра и переломанные кости, местами
прорвавшие кожу, ясно говорили об их участи. Они были задавлены и
затоптаны в толпе. При паническом отступлении или, наоборот, в атаке?
Кто наступал, а кто бежал? Теперь уже определить это было невозможно.
Были и те, кто явно умер позже других. Раненые, пережившие само
сражение, выбравшиеся из-под груды мертвецов и пытавшиеся ползти или
ковылять к спасению. Но затем силы все же оставили их, а самых стойких
добили мародеры. А окрестные села довольно многолюдны, подумалось мне,
раз успели переработать такую массу добычи. И на промысел наверняка
выходили в полном составе, с женщинами и детьми. У крестьян, конечно,
был прямой резон торопиться — они ведь не знали, какие силы остались у
обеих партий и как скоро на поле битвы могут появиться новые солдаты той
или другой стороны, которые, очевидно, были бы отнюдь не в восторге,
застав сельских мародеров за "работой".
Но больше всего меня поразило не все это. Не характер ран -
доводилось видеть такое и прежде, не отсутствие помощи для выживших,
даже не количество трупов, побившее, похоже, все прошлые рекорды этой
войны… Среди лежавших вокруг мертвецов попадались, конечно, типичные
солдаты — мужчины лет двадцати-тридцати. Встречались, хотя и редко,
почти уже старики за сорок — эти четко делились на две категории: совсем
немногочисленные ветераны, обманывавшие смерть едва ли не с самого
начала войны Льва и Грифона (но в итоге все же не ушедшие от судьбы), и
обычные мужики, на старости лет взявшиеся за меч от голода и