оборону, выстроив каре с упертыми в землю пиками — но таких
здравомыслящих оказалось слишком мало, вероятно, потому, что и здесь,
как я вскоре убедился, средний возраст воинов был заметно меньше
двадцати (хотя, наверное, сказалась и усталость). В результате они не
успели замкнуть оборонительный строй, и их обошли и порубили с флангов и
с тыла. Многие бросились врассыпную, но мало кому удалось убежать далеко
— кого не настигли сами конники, достали их стрелы. Что было, однако,
странно — мертвецы лежали в одежде, доспехах и при оружии. Единственными
трофеями победителей, очевидно, стали флаги — их нигде не было. Отчего
же не обобрали этих, если обобрали всех предыдущих? Я спрыгнул на землю
и осмотрел несколько ближайших тел. Сражение, а точнее, избиение явно
состоялось совсем недавно, каких-нибудь два часа назад. Недалеко же они
ушли почти за целый день! Впрочем, оно и понятно, учитывая их физическое
состояние — вторые сутки без сна, и какие сутки! Наверное, для краткого
отдыха они все же останавливались, но даже не нашли в себе сил — скорее
моральных, чем физических — собраться всем вместе, дождавшись отстающих,
и держать единый темп, а не растягиваться по долине на несколько миль.
И все же было в этих телах нечто неправильное. Ну то есть, конечно,
когда посреди дороги валяются восемь тысяч изрубленных и истыканных
стрелами трупов, это вообще сложно назвать правильным положением дел, но
речь не об этом. Конники рубили пеших, набрасываясь на них с разных
сторон — кто-то получил удар спереди, кто-то сзади, кто-то сбоку, тут
ничего нельзя было сказать определенно. Но вот разбегаться пехотинцы
должны были веером от опасности. То есть, если их настигли сзади, веер
должен был быть развернут вперед. А не назад, как было на самом деле.
Среди валявшихся вокруг мертвецов стоял одинокий фургон без лошади.
Его возница лежал на передке; запрокинутая голова свешивалась со скамьи,
задрав кудлатую бороду к небу, а из кадыка торчала стрела. Его облик
показался мне знакомым; я подошел ближе. Эвьет подъехала следом.
— Узнаешь? — кивнул я, приподнимая голову покойника за волосы.
— Да, — мрачно ответила Эвелина. — Ты говорил с ним три дня назад.
Это рануарцы.
Я заглянул в фургон. Кандальный груз был на месте. Пленные здесь
никому не требовались.
— Ты точно уверена, что там был Марбель? — спросил я, снова
выбираясь из фургона.
— Да, — подтвердила Эвьет без тени сомнения. — Те были грифонцами.
А эти…
— Марбель за это время мог сменить место службы, — заметил я. -
Вспомни Левирта.
— Нет, это абсолютно точно были грифонцы, — повторила Эвелина. Меня
удивила эта безапелляционность. Я знал, что она не из тех, кто
настаивает на своем из пустого каприза или не допускает мысли о
возможности собственной неправоты. Впрочем, все действительно выглядело
логичным. Конница Рануара настигла отступающих на север беззащитных
грифонских пехотинцев и радостно устремилась за легкой добычей, бросив
позади собственную пехоту. Пехота, в свою очередь, аккуратно собирала
трофеи, оставляемые ей кавалеристами, и не чаяла при таком раскладе
вообще увидеть живого солдата противника. А затем коннице Карла,
благополучно сохраненной во время ночного побоища, удалось провести
стремительную и успешную контратаку. Рануарцы даже не успели
перестроиться из походного порядка. Возможно, поначалу они решили, что
им навстречу скачут возвращающиеся свои…
Выходит, и в войске Рануара большинство составляли мальчишки. Три
дня назад я этого не заметил — шлемы и дорожная пыль мешали как следует
разглядеть лица, а у меня и в мыслях не было рассматривать солдат
внимательно. Но теперь я видел это вполне отчетливо. Смерть придала
лицам какое-то подчеркнуто детское выражение… не столько даже страха,
сколько удивления и обиды…
Однако, что же случилось с конницей Рануара? Хотя общая численность
его армии уступала начальной численности армии Карла раза в четыре, в
кавалерии, даже если предположить, что ночью грифонские всадники совсем
не понесли потерь (а это явно было не так), соотношение, по нашим с
Эвьет оценкам, было уже далеко не столь разительным — а возможно и
практически равным. Победить в конном бою лангедаргцы, конечно, могли,
но дорогой ценой. Хватило бы у них после этого сил еще и на разгром