случай мой огнебой со мной.
Слева и справа, словно подтверждая мои подозрения, потянулись
сплошною стеной какие-то деревья; я не мог разобрать, большой ли это лес
или всего лишь придорожная рощица. Слышно было, как шелестит по листьям
вода; в лесу звук дождя иной, нежели в поле. Я оглянулся; огней
постоялого двора уже не было видно. Впереди тоже был сплошной мрак. Но
ведь должно же там быть какое-то жилье? На худой конец — хотя бы шалаш и
костер; пожалуй, дождь не настолько силен, чтобы одолеть хорошее пламя.
— Вы ведь не оставили раненого под открытым небом в такую погоду? -
спросил я.
— Нет, на хуторе, — ответил один из провожатых.
Я вглядывался во тьму, пытаясь отыскать огонек хутора. Неожиданно
скакавшие впереди стали замедлять коней; я тоже натянул поводья.
— Приехали, — буркнул один из передних.
Только теперь я заметил, что справа лес отступил от дороги, и там,
где только что тянулсь деревья, виднеются очертания крепкой ограды, а
над нею — угловатые контуры дома и хозяйственных пристроек. Света нигде
не было.
Мы въехали во двор хутора. Всадники спешивались и привязывали
лошадей к какой-то длинной штакетине; я последовал их примеру. Ставни
дома были плотно закрыты. Мы поднялись на крыльцо; теперь один из
провожатых шел впереди меня, а двое сзади. Я вновь почувствовал
беспокойство: это все больше напоминало конвой. Передний постучал в
дверь явно условным стуком; через некоторое время изнутри загрохотал
отодвигаемый засов, и дверь открыл, вероятно, еще один купеческий слуга
со свечой в руке — во всяком случае, это точно был не хуторянин. На
поясе у него висел меч, а под одеждой угадывалась кольчуга. Он не
выразил никакого удивления, завидев меня — видимо, стук уже поведал ему,
что посланные вернулись с удачей.
— Прошу за мной, — обратился он ко мне.
Мы прошли через погруженные во мрак сени, затем по короткому
коридору и вошли в горницу. Входя, я обратил внимание, что теперь за
спиной у меня оказались уже трое. Однако огонек еще одной свечи, толще
предыдущей, озарял выдвинутую на середину комнаты кровать, на которой
лежал накрытый одеялом больной. Кажется, его уложили прямо в одежде.
Худым бородатым лицом с грубыми резкими чертами он больше походил на
воина, чем на купца — впрочем, иные в наше время редко отваживаются
путешествовать по дорогам. В этом лице, насколько я мог понять при таком
свете, не было ни бледности, ни испарины — возможно, ранения не так уж и
тяжелы, как показалось с перепугу неграмотным охранникам.
— Мне понадобится чистая вода и ткань для перевязки, — распорядился
я, подходя к раненому. Он был в сознании.
— Вы… доктор? — слабым голосом спросил он.
— У меня нет докторской степени, если вы об этом, — ответил я, — но
вам сейчас нужна моя помощь, а не мой диплом, — я взялся за край одеяла,
собираясь его откинуть но он с неожиданной для раненого силой удержал
мою руку:
— Прошу простить, сударь… но я не привык… доверять жизнь…
неизвестно кому. Если у вас нет степени… назовите хотя бы ваше имя…
— Меня зовут Дольф, если вам от этого легче, — раздраженно ответил
я, — а теперь…
Он отбросил одеяло и сел. Я увидел ряды заклепок доспеха-бригантины
и, разумеется, никаких следов ран и крови. В руке, доселе скрытой под
одеялом, он держал — нет, не оружие, а свиток с печатью.
— У меня для вас послание, — сказал он обычным голосом, протягивая
свиток мне.
Я невольно отпрянул, резко оборачиваясь. Четверо солдат — теперь
уже не приходилось сомневаться, что это солдаты — стояли позади меня,
обнажив мечи. Они не собирались нападать — всего лишь намекали мне,
чтобы не делал глупостей. Впрочем, самую большую глупость я, очевидно,
уже сделал.
— Прочтите это, — требовательно произнес мнимый больной.
Ну что ж. Даже если бы мне не угрожали оружием — информация лишней
не бывает.
Я взял свиток, сорвал печать (на ней был какой-то неизвестный мне
герб, но это могла быть и маскировка) и развернул пергамент. Сразу же
бросилось в глаза, что текст написан не каллиграфическим почерком
секретаря — и не на государственном языке. Письмо было на языке античной
империи, который ныне принято считать высоким и благородным, хотя в свое
время на нем, естественно, изъяснялись не только великие ораторы и