и вообще по тому вниманию, которое я ей уделял, нетрудно было понять,
что именно она является сердцем всего проекта; на самом деле,
разумеется, все протекающие в ней реакции были совершенно бесполезны и
не связаны с реальным производством (газы пропускались через емкости с
ингредиентами, но никак не взаимодействовали с ними). Также по моим
чертежам были построены специальные мельницы, позволявшие дробить и
перетирать твердые субстанции, не видя их; одни приводились в движение
водой, другие — ходящими по кругу лошадьми и ослами. Лишь три мельницы
из девяти мололи то, что нужно, причем периодически я менял порядок,
какому сырью куда поступать. Готовые порошки доставлялись в запечатанных
емкостях и перемешивались еще одним механизмом; хитроумная система
внутренних заслонок, изготовленная уже мною лично в полном одиночестве,
впускала в рабочую камеру лишь те вещества, которые требовалось,
отправляя в отходы остальные, так, что внешний наблюдатель ни за что бы
не понял, что происходит. Я регулярно менял маркировки, так что один и
тот же сосуд, помеченный одним и тем же знаком, сегодня содержал уже
совсем не то, что вчера. Причем этим изменениям, если бы кто вздумал
интересоваться их целесообразностью (хотя перстень герцога и избавлял
меня от лишних вопросов), был придан глубокий смысл: я согласовывал
процесс с фазами луны и каждые шесть часов с озабоченным видом
выслушивал доклад о направлении и силе ветра. Самый вдумчивый аналитик
не вычислил бы системы, связывающей подобные данные с моими решениями.
Ее и не было. Чтобы самому не запутаться во всем этом, я был вынужден
вести записи, но, естественно, шифровал их, в частности, меняя буквы на
цифры и одни цифры на другие.
Параллельно производству порошка было развернуто и производство
оружия. Тут я уже не предпринимал никаких мер по запутыванию процесса:
без порошка огнебой годится в лучшем случае, действительно, в качестве
флейты. Поэтому здесь я без утайки выложил мастерам Ришарда результаты
наших с учителем изысканий. В частности, нами было установлено, что для
повышения дальности и меткости стрельбы ствол должен быть длинным. Мой
огнебой был сделан коротким ради возможности незаметно носить его под
курткой, а также делать несколько выстрелов подряд без перезарядки. Но
для армии требовалось иное оружие, способное разить врага на расстоянии
даже большем, чем длинный лук и арбалет. Не мудрствуя, я нарек его
дальнобоем. Числом выстрелов приходилось жертвовать — четыре длинных
ствола весили бы слишком много, так что дальнобои изготавливались одно-
или, максимум, двухствольными.
К четвертой неделе октября подготовительные работы были, наконец, в
основном закончены, и в арсенал Льва начали поступать первые порции
порошка и первые дальнобои. Герцог лично опробовал новое оружие, в цель
с первого раза не попал, но остался доволен. Собственно, вопрос меткости
стрельбы оставался еще одной проблемой. Нужно было в короткие сроки
обучить пользоваться непривычным оружием тысячи бойцов. Если бы речь шла
о мечах, потребовались бы годы упорных тренировок. Для луков, каждый
выстрел из которых индивидуален — по меньшей мере месяцы. Но дальнобои
отливались одинаково, и заряжались одинаково, одним и тем же количеством
порошка, так что всякий выстрел был подобен прочим; к тому же я
использовал в их конструкции прицельные приспособления, разработанные
еще моим учителем для арбалетов. Вообще именно из арбалетчиков
получались лучшие стрелки-дальнобойцы. Им в наименьшей степени
требовалось переучиваться — всего лишь учесть, что упреждение по
вертикали и горизонтали надо брать меньше, а отдача при выстреле
сильнее. К сожалению, после Ночного Кошмара, как уже окрестили -
неофициально, разумеется — сентябрьское сражение, арбалетчиков в
йорлингистской армии оставалось не так уж много. Тем не менее, дело шло.
Среди недобитых еще рыцарей старой аристократии, правда, находились те,
что брезгливо воротили нос от "подлого оружия", разящего издали и без
разбора — но таких на двадцать первом году войны было немного, да они
нам и не требовались. Их возмущение диктовалось, разумеется, отнюдь не
заботой о грифонских жизнях, а обидой за те самые годы тренировок с
мечом, которые теперь оказывались никому не нужными: с огнебойным