стрелки-мужчины, и коротко пострижены, а деталей на том расстоянии, с
которого велась стрельба, было не разобрать. Послышались проклятия;
более унизительного конца солдаты не могли себе представить. Некоторые -
особенно те, что помоложе, хотя совсем юных среди них не было, те
полегли в сентябре, чтобы спасти жизнь этим — прикрывали срам обеими
руками, другие, напротив, выпячивали напоказ, выкрикивая непристойности;
немало было и таких, которые сами бросились нагишом в ледяную воду, не
желая принимать смерть "от бабьей руки". И это, возможно, было не самое
глупое решение, ибо из тех, что остались стоять, лишь немногие обрели
легкий конец от одного удара. Кто-то не умер сразу лишь из-за недостатка
в женских руках силы и сноровки в обращении с непривычным оружием, но
больше было тех, кому и не планировали дарить легкую смерть. Чаще всего
первый удар копьем или мечом они получали в пах.
Пять минут спустя, впрочем, все было уже кончено. Некоторые еще
стонали, царапая ногтями лед, но все окровавленные тела без разбору,
копьями, словно баграми, спихнули в воду. За кромкой льда было уже сразу
глубоко, и все же Ришард послал несколько всадников вниз по течению -
удостовериться, что никому не удалось выжить и выплыть.
На другом берегу показался кавалерист, мчавшийся во весь опор. Он
нетерпеливо задержался перед мостом, дожидаясь, пока несколько солдат,
все еще отскребавших деревянный настил от человеческого мяса, дадут ему
дорогу, а затем поскакал прямо к нам, ориентируясь, очевидно, на
герцогский личный штандарт. Это был один из посланных в погоню
огнебойцев.
— Ваша светлость, — он щегольски отсалютовал двумя пальцами в
кожаной перчатке, другой рукой натягивая поводья взмыленного коня, -
Карл…
— Взяли? — нетерпеливо перебил Ришард.
— Застрелен, ваша светлость, — покачал головой посыльный. — Мы
пытались захватить его живым, но был слишком большой риск, что он
уйдет…
— Ладно, — Йорлинг взмахом руки пресек его оправдания, — так тоже
неплохо. — Ну что ж, господа, — обернулся он к свите, — поедем посмотрим
на труп человека, виновного в двадцати годах несчастий нашего Отечества.
Ни малейшей собственной вины в таковых он, разумеется, не
усматривал.
В сопровождении свиты и охраны герцог пересек мост и поскакал по
дороге, отмеченной трупами тех, кто добрался до этого берега, но не ушел
далеко. Я по-прежнему ехал немного позади Йорлинга, подразумевая, что я
вроде как вхожу в свиту; официально этого никто не подтверждал, но и не
опровергал. "Карл мертв, — стучало у меня в голове. — Карл — мертв…"
Карл мертв, но это еще не конец. Конец будет тогда, когда мы доберемся
до Греффенваля и освободим узников. Если там все в порядке — хотя какое,
к черту, "в порядке" может быть в застенках! Но — если комендант или кто
там сейчас заправляет не примет решение всех перебить напоследок. Да нет
же, это бред, должен же он понимать, что война проиграна, и незачем
лишний раз злить победителей — но люди и логика…
Погруженный в эти малоконструктивные мысли, я и не заметил, как мы
подъехали к цели нашего недолгого путешествия. Поджидавшие нас всадники
подавали коней в стороны, пропуская главнокомандующего. Наконец перед
нами оказался последний круг из пяти кавалеристов; к седлу одного из них
был привязан повод могучего белого коня, облаченного в сверкающие на
солнце доспехи. Этот конь был крупнее и сильнее даже Верного, но,
очевидно, несколько уступал в скорости и ему, и лошадям преследователей
(особенно с тем грузом, который вынужден был нести). На черном седле
красовался вензель из букв C и L. Карл всегда ездил только на белых
жеребцах. И вот теперь в центре круга лежал лицом вниз человек в дорогих
латах, которые не могли скрыть грузности его фигуры. В задней стенке
высокого, увенчанного султаном черных перьев шлема зияла дыра.
Ришард легко спрыгнул на землю; я сделал это почти одновременно с
ним. Как-никак, я был, очевидно, единственным медиком среди
присутствующих (хотя они об этом и не знали), и кому, как не мне,
следовало констатировать смерть — в особенности от созданного мною
оружия. Прочие остались в седлах, должно быть, интуитивно чувствуя, что
процесс осмотра трупа своего старого и самого заклятого врага — дело
личное, почти интимное, и посторонним не следует вмешиваться, пока их не