повезло еще больше — уже оказавшись почти на пределе досягаемости для
стрелков замка, он оступился на бегу и, по-видимому, сломал ногу: теперь
он лежал на земле среди камней и дико орал от боли и ужаса. Еще
несколько мгновений общего бегства — и он остался единственным живым
(или, по крайней мере, подававшим признаки жизни), кого защитники замка
еще могли достать стрелой. По нему принялись стрелять, но никак не могли
попасть. Я не знал, вызван его ужас этой стрельбой или же пониманием,
что сейчас должно произойти.
Почти все уцелевшие уже сбежали с холма, а самые быстроногие из
подрывной группы были в считанных ярдах от южного фланга основной армии
(вытянувшейся подковой вокруг подножия холма с востока на юг). Герцог и
я находились в центре "подковы", то есть восточнее — все еще слишком
далеко, чтобы окликнуть и спросить о результатах. Но уже следующий миг
отсек необходимость вопросов.
Желто-оранжевая вспышка разорвала воздух у подножия башни, и
чудовищный удар грома сотряс и холм, и землю у нас под ногами, и,
казалось, всю равнину до самого горизонта. Гигантский фонтан огня, дыма
и пыли взметнулся выше стен Греффенваля, на лету превращаясь в
черно-багровые клубы. Плотная горячая волна ударила мне в лицо,
немилосердно хлестнув песком и забив в ноздри едкий запах сухой гари; на
несколько мгновений я зажмурился, отворачиваясь и сжимая коленями бока
испуганно шарахнувшегося Верного. Вокруг ржали кони и кричали люди — кто
от страха, кто от восторга. Затем откуда-то слева раздался истошный крик
"Берегись!", и я услышал новые вопли, глухие удары по щитам и звонкие -
по доспехам. Обломки, выброшенные взрывом вверх, сыпались с неба. Я,
наконец, протер глаза, с опаской глядя сквозь пальцы в сторону замка.
Мелкий камешек ударился о мое плечо и отскочил от кожи куртки на спину
Верному — я даже ничего не почувствовал; к счастью, до моей позиции
долетали лишь самые маленькие осколки. Но на левом фланге, ближе к
башне, судя по доносившимся оттуда крикам боли и проклятиям, дела
обстояли не так хорошо.
На месте взрыва ничего нельзя было разглядеть — в воздухе висело
густое серо-белесое облако, скрывавшее и башню, и прилегавшую к ней
часть стены. Слышно было, как что-то падает и сыплется; с каждым
каскадом таких звуков от основания облака по земле расползались новые
клубы пыли. Но вот, наконец, пыль осела и дым развеялся.
В стене одной из самых мощных и неприступных крепостей, когда-либо
построенных за всю историю Империи, зиял широченный пролом по всей
высоте. Двадцать пять ярдов стены в той ее части, что примыкала к башне,
попросту рухнули, обратившись в бесформенную груду каменных обломков.
Кто-то рядом восхищенно выругался самыми грязными словами, и я не
уверен, что это был простой солдат. Но оказалось, что это еще не все.
Юго-западная башня кренилась в сторону обрыва — сперва медленно, затем
все быстрее, словно подсеченное лесорубом дерево. По ее стенам бежали
трещины, из кладки вываливались камни… Затем ее основание, уже
черневшее проломами, словно сложилось, проваливаясь внутрь себя, и почти
сорокоярдовая башня, махнув на прощание грифонским флагом на верхней
площадке, с грохотом обрушилась в пропасть. На фоне этого
величественного зрелища донесшиеся до нас вопли тех, кто падал вместе с
ней, казались каким-то неуместным писком. Над обрывом поднялись новые
тяжелые клубы седой пыли, столь непривычной зимней порой.
Не успели зрители прийти в себя от этой картины, как Йорлинг вновь
махнул рукой, и тут же громко протрубил рог. К образовавшейся бреши
устремились основные силы: впереди — сотня огнебойцев, за ними — обычные
спешившиеся кавалеристы с мечами и топорами. Стрелки-дальнобойцы в
штурме участия не принимали (в узких коридорах и на лестницах замка
длинноствольное оружие не имело смысла), однако половина их уже заранее
выстроилась напротив ворот, вторая бежала сейчас занять позицию напротив
пролома — дабы пресечь любые попытки вылазки или бегства.
Я опустил взгляд и заметил, что упавший на меня камешек все еще
лежит на спине Верного. Я протянул руку стряхнуть его и тут понял, что
это вовсе не камешек. Взяв его двумя пальцами в перчатке и поднеся к
глазам, я убедился, что понял правильно. Это была обгоревшая последняя
фаланга человеческого пальца с обгрызенным ногтем на конце.