— Лангедарг.
— Если никто из них не переметнулся на другую сторону, — проворчал
я, тут же понимая, впрочем, что этот юноша с его прекраснодушными
понятиями о рыцарстве едва ли мог нарушить вассальную клятву.
— Только не Гринарды, — подтвердила и Эвелина. — Отец говорил, что
они — убежденные грифонцы. У них и родовой девиз — "Моя честь зовется
верность".
— Ну, родовые девизы замечательны тем, что придумывают их одни
люди, а живут потом под ними совершенно другие… Но, допустим, в данном
случае громкие слова соответствуют истине. Если бы точно такая ситуация
была у сторонников Льва, ты ведь считала бы, что это повод для гордости?
— Я и сторонникам Грифона в этом не отказываю. Принципиальность
достойна уважения, даже если это принципиальность врага.
— Но при этом, по-твоему, нам не следовало пытаться его спасти?
Тебя смутило, что я беру деньги у мертвого, но ты считаешь, что не нужно
спасать живого, который, по твоим же словам, достоин уважения?
— То, что враг достоин уважения, не означает, что его не надо
убить, — пожала плечами Эвьет. Я вдруг подумал, до чего дико звучит
подобная спокойная фраза из уст двенадцатилетней девочки. А хуже всего
то, что она, в общем-то, права. Во всяком случае, в том мире, который
нас окружает…
— Тем не менее, твоим первым движением было спасти его, а не
выяснить цвета его знамени, — заметил я вслух.
— Ты прав, — признала Эвьет, явно недовольная собой. — Как-то не
подумала, что он может быть с той стороны. Здесь уже довольно далеко от
границы графства…
— Войска опять пришли в движение, границы больше не актуальны, -
возразил я. — Он, кстати, тоже не подумал, что мы можем быть не из его
стана. Чуть было не рассказал нам, где расположены их части. Ему, должно
быть, просто не пришло в голову, что враги могут оказывать ему помощь…
— Обыщи его как следует, Дольф. Может, у него с собой какая-нибудь
секретная депешa.
Но никакой депеши у молодого Гринарда, погибшего столь нелепой
смертью, не оказалось. Его доспехи мне тоже были не нужны — по ряду
причин, включая и ту, что я не люблю таскать на себе лишнюю тяжесть, да
и толку от нее, как показывает практика, немного — а вот меч, фамильный
он или нет, я решил взять себе. Уж всяко лучше моей железяки, даже с
чисто эстетической точки зрения. Свой старый я решил просто бросить
здесь. В другое время я бы, наверное, все же попытался его продать в том
же Комплене (а заодно и стоивший явно больше доспех, и сбрую несчастной
Клаудии), но, имея полный кошель, туго набитый золотом и серебром, решил
не мелочиться и не обременять Верного лишним грузом. Хоронить мертвеца,
несмотря на укоризненный взгляд Эвелины, я, конечно же, тоже не стал. Я
лишь уложил его ровно и воткнул в изголовье свой старый меч -
вертикально, на манер креста; такова была максимальная дань
бессмысленным условностям, которую я согласен был заплатить.
Мы вновь выехали на дорогу, по-прежнему безлюдную, на сколько
хватало глаз (малолетние бандиты, очевидно, скрывались где-то в дебрях
травы), и продолжили наше путешествие по описанному Гюнтером маршруту.
Вскоре мы, наконец, покинули пределы земель, опустошенных мятежом; вновь
стали попадаться бедные, но все же не лишенные жителей деревеньки. К
вечеру мы выехали к постоялому двору, больше напоминавшему деревянный
форт, обнесенный крепким и высоким частоколом; ворота были заперты, и
мне пришлось довольно долго стучать в них кулаками и ногами, прежде чем
с той стороны кто-то подошел, шаркая ногами, и, осмотрев нас через щель,
более походившую на бойницу, сиплым голосом изрек:
— Беженцев не принимаем!
— Мы не беженцы! — оскорбленным тоном возразил я.
— У вас одна лошадь на двоих.
— Нам так удобней. И вообще, это не ваше дело. Вам что, не нужны
наши деньги? — я поднес к его смотровой щели золотой. Демонстрировать
более крупные богатства было небезопасно.
— Ладно, проходите… — донеслось спустя несколько мгновений, и
заскрипел отодвигаемый засов.
Отперевший нам ворота (и тотчас вновь задвинувший засов, едва мы
вошли) оказался средних лет бородатым мужичонкой, единственной
примечательной чертой коего были ноги, точнее, обутые в грубые башмаки
ступни: они словно достались ему от человека на две головы выше ростом.
Этими лапищами он загребал при ходьбе, поднимая пыль. На поясе у