следовало свернуть. На деревянном прилавке слева, словно жуткие тыквы,
были выложены в ряд отрубленные головы, в том числе несколько детских.
Кто-то из грифонцев, демонстрируя свое незаурядное чувство юмора, а
заодно и грамотность, даже написал у них на лбах цифры, обозначающие
цену, как нередко делают городские продавцы тыкв. Сразу же за торговыми
рядами возвышалась виселица — ее воздвигли не захватчики, это было
место, где компленцы сами устраивали казни. Меня всегда удивляла манера
людей устанавливать виселицы и эшафоты прямо на рыночной площади -
понятно, что в таком случае у казни будет больше зрителей, а посетители
рынка совместят, так сказать, приятное с полезным, но идею торговать
едой в нескольких ярдах от трупа вряд ли можно назвать здоровой. Сейчас
на виселице вниз головой висел очень толстый человек, подвешенный за
левую ногу. На нем был дорогой костюм из черно-синего бархата (хотя
драгоценные пуговицы и кружева, конечно, срезали), белые чулки, а на
затянутой петлей ноге даже уцелела туфля с позолоченной пряжкой. Видимо,
это был кто-то из городской верхушки, возможно, сам бургомистр. Странно
было видеть его гигантский живот (в котором, наверное, мог бы
поместиться в позе эмбриона взрослый мужчина) свисающим практически на
лицо. Лицо и вся лысая, в толстых складках, голова были почти
коричневыми от прилившей крови. Скорее всего, он мучился недолго -
давление огромного количества крови, циркулировавшей в такой громадной
туше, должно было быстро разорвать сосуды мозга. Вокруг виселицы
валялось в крови несколько обезглавленных тел.
Здесь же было воздвигнуто круглое каменное возвышение, с которого
оглашались приговоры, указы и другие важные объявления. Обычно такие
места оборудуют там, где глашатая слышно лучше всего, так что, подъехав
поближе, я повторил свой призыв, но он вновь остался безответным. Мы
покинули площадь, углубившись в следующую улицу.
Слева и справа потянулись лавки. Здесь, разумеется, убийцы тоже
дали волю своей фантазии. Прилавок шляпника издали выглядел нетронутым,
даже с выставленным на продажу товаром — вот только, если подъехать
ближе, становилось ясно, что вместо деревянных болванок шляпы надеты на
отрезанные головы, насаженные на шесты. Над лавкой сапожника вместо
жестяной ноги в башмаке висела настоящая, отрубленная чуть выше колена.
Самое жуткое зрелище являла собой лавка мясника. На крюке для туш висел
торс взрослого мужчины со вскрытой брюшной полостью, откуда свисали
красные лохмотья и сероватый кусок сальника, весь в жировых наростах,
похожих на большие желтые сопли. Скорее всего, это были останки самого
хозяина. В качестве окороков на прилавок были выложены три человеческих
бедра, судя по всему, женские (я невольно поймал себя на мысли, что ищу
взглядом четвертое). Там, где у мясника были развешаны колбасы, теперь
свисали склизкие сизые петли кишок, облепленные мухами. В глубоких
блюдах для студня расплылись лужами жира две отрезанных женских груди -
причем, похоже, принадлежавшие разным женщинам.
— Дольф, ты когда-нибудь уже такое видел? — слабым голосом спросила
Эвьет.
— Видел нечто похожее, но в меньших масштабах. Эта война никогда не
была торжеством милосердия, но в ранние годы жестокости было все же
поменьше. Однако, чем дольше люди воюют, тем больше растет остервенение.
И дальше будет только хуже.
— Прости… меня, кажется, сейчас вырвет.
— Приподними голову, открой рот и глубоко дыши. И не думай обо всем
этом, как о людях. Ты ведь разделывала животных, и ничего.
— Да, я сама себе говорю… но — этот запах…
— Дыши ртом, — повторил я. — Черт, я не знал, что тут все настолько
плохо. Ну ничего, мы уже добрались до центра. Скоро выберемся отсюда.
Действительно, впереди показалась площадь с высоким островерхим
зданием со стрельчатыми окнами, увенчанным позолоченным шпилем. Это,
очевидно, была ратуша. Флага на шпиле не было.
Выехав на площадь, мы увидели и церковь, прежде скрытую справа за
домами. А еще мы увидели росший посреди площади, чуть ближе к правому
краю, старый разлапистый дуб, что довольно необычно для города.
Вероятно, с этим деревом была связана какая-нибудь местная легенда,
может быть, даже освященная церковным авторитетом, что и обеспечило его
сохранение.
Мы объехали дуб, направляясь к проходу между ратушей и церковью. С