множестве ползали мухи — их было, наверное, не меньше двух десятков. Я
видел, как конвульсивно дергаются не прикрытые больше кожей лицевые
мышцы. Глаза, лишившиеся век, превратились в жуткие шары, мучительно
вращавшиеся в своих орбитах — ведь страдалец не имел теперь возможности
не то что закрыть их, но даже моргнуть. Не менее жутко выглядели
обнаженные десны и оскаленные зубы, лишенные губ.
В какой-то мере именно этот парень, невольно убивший паромщика и
послуживший причиной гибели телеги с военным грузом, стал виновником
ужасного конца Комплена. Но то, что с ним сделали, явно не было местью
уцелевших горожан (они не могли знать об этой причинно-следственной
связи), равно как и простым развлечением победителей. Постарались,
конечно, грифонцы — но старались они не просто так (все жертвы, которых
мы видели доселе, были убиты пусть и жестоко, но быстро), как и сам он
не просто так стремился избежать встречи с ними на реке. Он явно был
каким-то агентом Льва, располагавшим ценной информацией — и лангедаргцы
знали это. Упустив на переправе, они настигли его здесь, в
йорлингистских землях, где он, видимо, уже чувствовал себя в
безопасности. Конечно же, ни он не знал ничего о назначении погубленной
им телеги, ни грифонцы не затеяли этот поход ради него — все просто так
совпало, к немалому, должно быть, удивлению обеих сторон.
Сказал ли он им в конце концов то, что они хотели от него услышать?
Похоже, что нет, иначе ему позволили бы умереть раньше. Но объяснялось
ли это невероятной стойкостью йорлингистского лазутчика? Я очень
сомневаюсь, что кто-либо может выдержать подобные пытки. Когда отрубание
конечностей используют как метод допроса, их не отсекают сразу целиком -
их режут по частям. С прижиганием на каждой стадии, естественно…
Скорее всего, подумал я, бедняга просто попал в худшую из возможных
тупиковых ситуаций — допрашиваемого, который на самом деле не знает
того, о чем его спрашивают. Дознаватели, разумеется, не верят и
удваивают усилия, а у него нет никакого способа доказать им это — ведь
это то самое "доказательство отсутствия", о некорректности которого я
говорил Эвелине…
Обдумывая все это, я в то же время, признаюсь, не без интереса
наблюдал за тем, во что превратилось его лицо. Все-таки не каждому
анатому удается увидеть вживую работу лицевой мускулатуры (хотя бы той
ее части, что сохранилась после ножа палача). Нет, безусловно, сам бы я
не стал проделывать такого с живым человеком даже ради науки. Но раз уж
это все равно произошло — возможностью следовало воспользоваться. К тому
же я был почти уверен, что после всего пережитого рассудок и сознание
покинули его.
Однако испещренные кровавыми прожилками шары глаз сосредоточились
на мне, и обнаженные челюсти раздвинулись. Но вместо слов раздался лишь
новый стон. Причиной было не отсутствие губ — без них еще можно
достаточно внятно говорить. Причина стала ясна мгновением позже, когда
следом за стоном изо рта выплеснулась темная густая кровь. У него был
отрезан язык! Вот это уже выглядело странным для допроса. Очевидно, это
был последний жест отчаяния палачей: "не хочешь говорить нам — не
скажешь больше никому!" Информация, которой они так и не добились,
должно быть, и впрямь была важной…
Но едва ли он теперь пытался сообщить эту информацию нам — тем
более, понимая, что сделать это не удастся. Человек в таком состоянии
может просить лишь об одном, и это понятно без слов…
— Дольф! — воскликнула и Эвьет. — Добей же его наконец, чего ты
ждешь?!
Я кивнул, доставая нож — не тот, которым резал пищу, а тот, который
использовал при операциях.
— Смотри, — обернулся я к моей ученице. — Если хочешь быстро
избавить человека от страданий, удар наносится вот сюда, между ребрами и
краем грудины. Большинство людей считают, что сердце сильно смещено
влево, но на самом деле оно ближе к центру. Нож должен быть, по
возможности, с узким лезвием, чтобы легко проходить между ребрами, да и
проткнуть грудную мышцу им проще, — и с этими словами я, придержав
подвешенное тело левой рукой, правой резким и сильным движением вонзил
нож.
Туловище коротко вздрогнуло лишь один раз. На всякий случай я еще
проверил пульс на шее. Все было кончено.
И в тот же миг, выдергивая нож, я услышал испуганный крик Эвелины: