— Но зачем?!
— Потому что убеждены, что так надо. Потому что то, что называется
любовью, основано именно на этом. Твоя сестра, все время грезившая о
кавалерах, в конечном счете грезила именно об этом. И, можно сказать,
получила, что хотела — хотя вряд ли оно ей понравилось. Прости, если это
звучит жестоко, но это так. Она, конечно, хотела по-другому — не с
солдатней, а с прекрасным рыцарем… но, когда люди занимаются этим, и
простолюдин, и рыцарь одинаково превращаются в животное. Даже хуже, чем
в животное — звери не доходят до такого умопомрачения… К тому же
Контрени теперь рыцарь — что изменилось?
— Так, значит, вся эта любовь… все эти бредни, нелепости и
безумства, предательство друзей, обман родителей и о чем там еще пишут в
книгах… все эти страдания и слезы на пустом месте… все это, в
конечном счете — ради вот этого мерзкого дерганья задом?!
— Ну, если не углубляться в анатомические подробности, то да. А
если углубляться, то все, право же, еще мерзее.
— Нет, я, конечно, всегда знала, что любовь — это величайшая
глупость… с тех самых пор, как услышала первые сказки и баллады на эту
тему… но я даже предположить не могла, что — настолько! — возмущению
Эвелины не было предела. — А Женевьева-то… Когда я говорила, что она -
дура, она отвечала: "Сама ты глупышка, вот вырастешь — узнаешь…" Ну
вот я выросла и узнала! И с еще большим правом повторю то же самое!
Эвьет замолчала на некоторое время и лишь возмущенно-презрительно
фыркала. А затем вдруг заговорила другим, сухим и холодным тоном:
— Ну ладно. Допустим, Женевьева сама виновата, что мечтала о всяких
гадостях. Но за Эрика и за отца он заплатит сполна. Мне понадобится твоя
помощь, Дольф. Я бы пробралась в его дом и справилась одна, если бы
хотела просто убить его. Но я не хочу, чтобы он умер во сне, ничего не
успев понять.
Ну вот. Я знал, что проблемы только начинаются.
— А ты уверена, что это именно он? — спросил я вслух.
— Абсолютно. Я эту рожу и эти двухцветные волосы никогда не забуду.
Тогда, правда, у него борода была. Это теперь он бреется, аристократа из
себя корчит…
— Но ты говорила, те были пехотинцы, а этот кавалерист.
— Это он теперь кавалерист! Как же, в рыцари пожаловали… Ездить
верхом он, небось, и раньше умел, только денег на коня и снаряжение не
было. А теперь награбил по таким замкам, как мой… Я уж приглядывалась,
не из нашей ли конюшни его лошадь. У нас были похожие, но вроде бы не
точно такие. Ну да неважно — не у нас, так у других, не сам отнял, так
купил на отнятые деньги…
— Это он командовал теми солдатами?
— Нет, ну то есть не всеми. Он чем-то вроде десятника был, не выше.
А всем распоряжался другой, чернявый такой. Но какое это имеет
значение?! Он убил моего папу и моего любимого брата. Грабил и жег мой
замок. И он бесчестил Женевьеву, будь она хоть трижды дурой. Он должен
умереть, и его смерть не должна быть легкой.
— Он спас нам жизнь, — напомнил я.
— Только потому, что считает нас грифонцами!
— Когда он и его люди примчались на наши крики, он этого не знал.
Ты ведь сказала ему, что мы Гринарды, уже после того, как они
разделались с мародерами?
— Ну и что? Он видел, что на нас напали компленцы, а Комплен -
львиный город. Значит, мы — враги Льва, значит — кто?
— Угу. Ты рассуждала в той же порочной логике, когда поначалу сочла
мародеров нашими друзьями.
— Я уже признала свою ошибку. Но речь не обо мне, а о Контрени. Я
не пойму, ты что, хочешь сказать, что он не заслуживает смерти?!
— Заслуживает, — вздохнул я, — как и очень многие другие. Но это не
так просто сделать. Перед его домом часовой, на улице тоже караулы…
— Едва ли эти вояки представляют, что такое подкрадываться к добыче
в лесу, — презрительно ответила Эвьет. — У зверей-то чутье куда лучше,
чем у человека. Я смогу пробраться незамеченной.
— А вот за себя я не поручусь.
— Все равно, они нас знают. Если мы скажем, что у нас срочное и
секретное дело…
— Даже если часовой и пропустит нас к своему командиру, то уж
наверняка прежде его разбудит и заручится его согласием. И как ты себе
представляешь дальнейшее? Мы входим, Контрени если и не успел нацепить
оружие и доспехи, то, во всяком случае, готов к неприятностям, ибо
просто так командира военного отряда среди ночи не будят. И мы
набрасываемся на него, ты затыкаешь ему рот, я вяжу ему руки — или