— Прошу придерживаться существа дела,— попытался укротить его торопливую скороговорку председательствующий.
— А я по существу, но существу...— Бесфамильный рассказал, как он, завидев истекающего кровью человека, попытался помочь ему подняться, но тот был тяжел («ох, тяжел!..»), он проволок его несколько шагов, прислонил к скамейке, а сам стал звать кого-нибудь, добежал до конца аллейки, свистнул, остановил такси и дальше, действуя вместе с таксистом, отвез летчика («Он летчик, летун был, на нем форма была!..») в больницу,— все это рассказывал он, поминутно оглядываясь на затихший зал, скорее залу рассказывал, чем суду, выступал перед залом.
— Это все, что вы можете сказать?
— Все. А чего же еще?..— Он часто моргал, глядя опять-таки на зал, а не на председательствующего.
— Скажите, вы где находились... Ну, так это месяц-другой назад?— прищурился Горский.
— Месяц-другой?.. А в ИТК... Да, в ИТК...
— И по какой статье?
— По двести первой... А как же...— Он воспламенился, глаза его, без бровей и ресниц, торжествуя, выкатились из орбит и озлобленно блеснули.— Я знал ведь, что вы меня про это спросите... А как же... Обязательно спросите. Я и тогда, в сквере, когда его увидел, подходить не хотел — тут же подумал: что там ни случилось, а уж ко мне непременно клеиться начнут: что, мол, да как, да почему возле оказался... Боязно стало. Только я все равно подошел и машину задержал: человек ведь!..
Последние слова он почти выкрикнул —«человек ведь!..»— и что-то конвульсивное было в том, как рванулся, подпрыгнул к подбородку его кадык, и в голосе — тонком, визгливом, и в затравленном взгляде, брошенном вокруг с выражением: все равно не поверят...
«Пропащий»,— вывернулось у Федорова откуда-то из закоулков памяти редкое ныне словечко. Алкаш, бродяга, отбившийся от семьи, от детей, если они у него были, забытый богом и людьми бич, клянчащий среди таких же, как сам, бедолаг на опохмелку, не прочь слямзить какую-нибудь мелочишку при случае, но только мелочишку, в остальном — «мое дело сторона», и так — по ИТК, по пивнухам, подвалам, летом — по луковым плантациям на теплом юге, зимой — по больницам, задуривая головы врачам, и так — до морга, пока за казенный счет опустят в могилу... Эх, пропащий, пропащий...— вздохнул Федоров.— «Человек ведь...» А сам-то ты — кто?
Зато следующий свидетель ничем своего предшественника не напоминал, хотя перед судом предстал в серого цвета тюремной куртке и таких же брюках. Но при этом фигура у него была такая крупная, с прямой, ощущалось — сильной, мускулистой спиной и прочным брюшным прессом, и упитанные, гладкие щеки розовели таким здоровым румянцем, и держался он так уверенно, свободно, каждым словом будто делая одолжение, что на английского лорда был похож, гордо переносящего временную немилость судьбы, зная, что к нему все вскоре вернется — поместья, замки, псовая охота... Федоров другим рисовал себе учителя каратэ, затребованного обвинением и доставленного из отдаленной колонии.
Да, это и был тот самый тренер, собиравший вечерами в спортзале ребят, зачарованных таинственной японской борьбой. И он же, за десятку с носа, крутил порнофильмы, записанные на видеомагнитофон. Это из-за него сцепился однажды с отцом Виктор... Его фамилия была — Шульгин.
— Да, да,— подтвердил он, отвечая на вопрос Кравцовой,— я припоминаю этих ребят...— Он кинул прищуренный взгляд в сторону подсудимых, коротко зацепил каждое из трех лиц.
— Они были вашими учениками?
— Да, я обучал их приемам каратэ.— Голос у Шульгина был неправдоподобно тонок для такого крупного тела, и взгляд, которым он разглядывал Кравцову, был сладок, даже липок.
— Не поясните ли вы, в чем существо этой борьбы, ее, так сказать, специфика?— Кравцову не то смущал, не то раздражал его взгляд, она, задавая вопросы, смотрела не столько на Шульгина, сколько на бумаги перед собой, на кончики своих длинных, тщательно отполированных ногтей.
— Если просто и коротко, то «каратэ» означает «пустая рука», бой без оружия.
— Это уж слишком просто. А если усложнить?
— Ну, если так... То, не вдаваясь в подробности я сказал бы, что разница между мной и рядовым учителем физкультуры заключается в одном: я понимаю, что сила тела и сила духа — едины. Так что, если, хотите, каратэ — это больше, чем спорт, это всестороннее развитие и совершенствование человеческой личности.
— Отлично.— Кравцова поднесла поближе к глазам один из листков, лежащих перед нею.— «Специфика каратэ не сводится только к технике борьбы. Важна постоянная ориентация сознания на реальную борьбу, воспитание физической и духовной собранности. Дух решимости придает каратэ замечательную эффективность». Она читала, четко выделяя каждое слово.— Вы согласны с этим?