— Она повторила обвинительное заключение, повторила из слова в слово! — проговорил вполголоса Николаев, склонясь к Федорову.— Будто не было ни суда, ни выступлений свидетелей, не всплыли новые факты!
В зале шумели, председательствующий Курдаков несколько раз с силой постучал по столу. Зал затих, но невнятный гул еще долго стелился, словно рождаясь где-то внизу и растекаясь над полом.
— В ходе судебного следствия приводились доказательства, якобы отрицающие вину подсудимых,— продолжала Кравцова, ничуть не смутясь вынужденной паузой..— Что же это за доказательства? Во-первых, подсудимые утверждали, что не видели ни Савушкина, ни Стрепетова. Во-вторых, что в драку ни с тем, ни с другим они не вступали. В-третьих, что в сквере им встретилась компания молодых людей, именуемых «крафтами», и вот с ними-то у них и завязалась драка. Виктор Федоров якобы при этом нечаянно выронил металлическую расческу, и «крафты» использовали ее в дальнейшем при нападении на Стрепетова.
— Все три объяснения — бездоказательны и являются чистейшим вымыслом.
— Во-первых, на предварительном следствии все трое, каждый порознь, дали описание основных примет Савушкина и Стрепетова, и этот факт, как бы ни стремились подсудимые отвертеться от своих прежних показаний, заслуживает того, чтобы к нему отнеслись с полной серьезностью. Во-вторых, расческа, приобщенная к делу, принадлежала Виктору Федорову, он этого не отрицает. Раны на теле Стрепетова были нанесены именно ею, то есть заостренным ее концом. Об этом же свидетельствует исследование состава крови, сохранившейся на расческе. В-третьих, о группе «крафтов» не было речи на предварительном следствии, хотя логично было бы предположить, что о ней подсудимые расскажут прежде всего. Но версия, связанная с «крафтами», возникла лишь в процессе суда. И возникла постольку, поскольку голословного отрицания прежних показаний было недостаточно. Тогда-то и появились «крафты». Но подсудимые отказываются назвать их, опознать, сообщить приметы. Из этого следует, что история с «крафтами» является выдумкой.
Кравцова на секунду смолкла — как бы лишь для того, чтобы взглянуть на Горского, сохраняя едва заметную усмешку в уголках губ. Но Горский был непроницаем.
— Далее. Свидетель Савушкин. По его словам, он убежал, бросил Стрепетова одного, поскольку — и такая откровенность делает ему честь — попросту струсил. Но это и все, что способно сделать ему честь. Продолжая, трусить на протяжении целого месяца, то есть целый месяц не являясь в милицию, чтобы сообщить данные, которые помогли бы найти убийц, он, по всей вероятности, струсил и в третий раз, когда здесь, на суде, отказался от данных ранее показаний. Струсил — ему могли пригрозить, скажем, друзья подсудимых. Но смешно говорить при этом о совести, как он пытался делать. Совесть и трус, кинувший в беде человека, — понятия разные, соединять их было бы надругательством над здравым смыслом. Здравый же смысл подсказывает другое: стремление ввести в заблуждение органы правосудия только так можно квалифицировать поведение свидетеля Савушкина.
Савушкин, заметил Федоров, сидел, втянув голову плечи; в очках с толстыми стеклами он походил на ослепленную светом сову.
— Ничего,— бормотнул Николаев,— есть более высокие инстанции...— Он потрепал Федорова по руке, лежавшей на подлокотнике.— Но я вам советовал — не выпендривайтесь и — по камушкам, по камушкам...