Тикаки повернулся к Фудзии и решительно сказал:
— Лечение психических расстройств возможно лишь до определённого предела, к тому же это процесс весьма сложный и противоречивый. Особенно если речь идёт о такой специфической, изначально патологической среде. Здесь вообще трудно найти нормального человека.
— Да? — Фудзии снова подвигал плечами. — Вы имеете в виду подсудимых и осуждённых?
— Нет. — Тикаки встал, чтобы оказаться подальше от надзирателя. Ему показалось, что от того стало слишком сильно пахнуть потом. И работников тюрьмы тоже. В сущности, сама профессия тюремщика неизбежно связана с возникновением у человека определённой патологии. Даже я, занимая юридическую должность, являюсь тюремщиком, а значит — не могу считаться нормальным человеком.
— Ненормальный психиатр? Тяжёлый случай! — засмеялся Фудзии.
Тикаки, даже не улыбнувшись, продолжил:
— Именно так. Если называть вещи своими именами, то тюрьма сама по себе — отклонение от нормы. И люди, которые, находясь в такой ненормальной обстановке, считают себя нормальными, на самом деле, сами того не замечая, уже захвачены процессом «призонизации».
— Да уж, эта призонизация… — Фудзии подавил смешок и торжественно задумался, потом, как видно, отказавшись от мысли сказать по этому поводу что-нибудь определённое, поднялся. — Спасибо, что просветили. И всё-таки прошу вас, подумайте о Коно. Может, его патология и является нормой, но для ваших научных изысканий он объект чрезвычайно ценный, уж этого вы не станете отрицать. Так что надеюсь на вашу помощь…
— Хорошо, я ведь уже говорил вам: во всём, что касается медицины, вы всегда можете на меня рассчитывать. — Тут Тикаки вдруг пришло в голову, что, в сущности, за словом «медицина» совершенно ничего не стоит, оно бессмысленно. Нет более бесполезной науки, чем медицина. А уж тем более психиатрия.
— Фудзии-сан, — остановил Тикаки выходящего из комнаты надзирателя и заискивающее улыбнулся: — Вы не могли бы мне как-нибудь при случае побольше рассказать о дзэн? Меня очень заинтересовало всё, что вы говорили.
— Ну разумеется. Знаете, в моей жизни тоже много всякого бывало, потому-то и начал заниматься медитацией… То, что вы говорите, очень понятно. Когда долго служишь в таком месте, с тобой происходит что-то странное, не знаю, может, и в самом деле какая-то «призонизация»…
— Да, и вот ещё что… — начал было Тикаки, но тут же осёкся. Он хотел попросить у Фудзии список подсудимых из мафиозных группировок, который велел ему достать профессор Абукава, но передумал. С такой просьбой уместнее обратиться завтра к кому-нибудь повыше, например к начальнику канцелярии.
Покончив с лапшой, Тикаки приступил к расшифровке энцефалограмм. Но сосредоточиться не удавалось. Половина первого. Тишина такая, будто вся тюрьма погрузилась в сон. Он зевнул подряд четыре раза. Такое ощущение, что по жилам течёт не кровь, а какая-то мутная жидкость, разносящая по всему телу сонливость и усталость. Под бинтом заныл палец. Как странно, что Фудзии, от проницательного взгляда которого никогда ничто не укрывалось, проявил полнейшее равнодушие к его ране и даже не счёл нужным выразить элементарное сочувствие. Точно так же он вёл себя и раньше, когда Тикаки встретил его, возвращаясь из карцера Сунады. Скорее всего, он просто ничего не заметил: всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы получить как можно более полную информацию о Сунаде.