Я понял, о ком она говорит. Не о своих покойных родителях. О самой себе. Она цитировала мои собственные слова…
– Клятвы – это хорошо, но здравый смысл превыше всего, – возразил я. – Диверсионные операции следует предоставить профессионалам.
– Профессионалы ничего не могут поделать с Карлом уже двадцать лет!
– Из этого отнюдь не следует, что ты сможешь.
– Многие вещи удались только потому, что сделавшие их просто не знали, что это невозможно. Не твои ли это слова?
Она собирается добить меня цитатами!
– Нет. Моего учителя.
– Но ты с ними согласен!
– "Многие" не значит "все". У тебя есть конкретный план действий? По пунктам?
– Появится после того, как я обсужу это с Рануаром. Полагаю, он выделит в помощь мне тех самых профессионалов, на которых ты так рассчитываешь. А еще, возможно, обеспечит меня поддельными письмами и ядами, для которых у тебя не хватает ингредиентов…
Вот этого я и боялся больше всего. Еще не так давно я надеялся, что Рануар не примет всерьез "детские мечты" и не станет рисковать своими людьми и репутацией, используя малолетнюю девочку в качестве подосланной убийцы. Теперь-то я понимал, насколько был наивен! В результате одной только "шахматной комбинации" за какую-то неделю было убито более тридцати тысяч человек с обеих сторон. В том числе – несколько тысяч детей. Кого на этом фоне волнует жизнь одной-единственной девочки? Чью репутацию может ухудшить ее смерть?
– Эвьет, – тихо сказал я, – ты хоть понимаешь, что с тобой сделают, если поймают? Ты помнишь парня на дереве? А ведь он был всего-навсего мелким шпионом. Он не покушался на самого Лангедарга…
– Что ж, – так же тихо ответила она, – постараюсь не попадать им в руки живой. Ты ведь научил меня, как быстро лишить человека жизни.
– Вонзить нож в сердце себе намного труднее, чем кому-то другому.
– Думаю, я справлюсь. Именно потому, что хорошо помню парня на дереве. Да и потом, – добавила она более веселым тоном, – совсем не обязательно до этого дойдет.
– Думаешь, эти самые профессионалы тебя защитят? Пойми, и Йорлингу, и Рануару, и тем, кого пошлют с тобой, нужна только смерть Карла. А до твоей жизни им нет никакого дела.
– А тебе, Дольф?
Внезапный вопрос хлестнул, как оплеуха.
– Мне… я… – промямлил я. – Ты прекрасно знаешь, что я отношусь к тебе с большим уважением. И, конечно, я не хотел бы твоей смерти. Иначе я не завел бы этот разговор, это же очевидно!
– Тогда поехали со мной к Лангедаргу! – воодушевленно воскликнула Эвелина. – Черт с ним, с Рануаром и его агентами. Я умная, ты тоже – неужели мы вдвоем не разработаем отличный план? Меня не заподозрят из-за возраста и пола, а ты мог бы втереться к нему в доверие, как искусный лекарь. Ему ведь уже шестьдесят, не может быть, чтобы у него не было никаких хворей! А для начала свое искусство ты мог бы продемонстрировать на мне. Я бы изобразила какую-нибудь тяжелую болезнь. Или даже согласна на настоящую рану, которую ты мог бы быстро залечить…
– Эвьет, я не…
– Не собираешься рисковать своей жизнью ради моих планов мести, – перебила она; воодушевление исчезло из ее голоса. – Я помню. И я совершенно не в претензии. Ты прав – тебе это не нужно. Но, раз ты не можешь и не хочешь помочь – по крайней мере, не мешай.
– Почему бы просто не дождаться, пока он сдохнет сам? – воскликнул я. – Сама говоришь, ему уже шестьдесят!
– Его дед прожил восемьдесят два года, – жестко возразила баронесса. – А ты сам говорил, что предрасположенность к долголетию наследуется. Ты хочешь, чтобы это все затянулось еще на двадцать лет?!
– С его смертью ничего не кончится. У него есть сын…
– Двадцатилетний мальчишка! – презрительно перебила Эвелина.
– Угу – всего-то на восемь лет старше тебя, – не удержался от смеха я. – Точнее, на девять. Ему, насколько я помню, двадцать один. Ровно столько было Ришарду, когда он после смерти отца возглавил партию и армию Льва, не так ли?
– Ришард в шестнадцать лет уже командовал полком в отцовской армии! А Лоис Лангедарг – безвольная тряпка. Карл возлагал все надежды на старшего, Эдмонда. Кто ж знал, что Эдмонд умрет в тридцать с небольшим… Мой отец называл Лоиса "барышня в штанах".
– Кое-кто из моих знакомых барышень мог бы обидеться на такое сравнение, – улыбнулся я.
– Это точно! – самодовольно согласилась Эвьет. – Не думаю, что он вообще хоть раз стрелял из арбалета, даже на охоте.
Да, до меня, сколь мало я ни интересовался политикой, тоже доходили такие слухи. В отличие от Эдмонда, успевшего зарекомендовать себя в боях и даже сыграть ключевую роль в Тагеронской битве буквально за считанные недели до своей скоропостижной смерти, Лоис с детства отличался слабым здоровьем и вырос вялым избалованным неженкой, всегда знавшим, что короны ему не видать, а посему интересовавшимся главным образом менестрелями, изысканными винами и флиртом со служанками. Злые языки даже утверждали, что служанки – это для отвода глаз, а на самом деле сердце и некоторые другие части тела Лоиса принадлежат не то кому-то из дворян отцовской свиты, не то и вовсе камердинеру юноши. Однажды я видел портрет Лоиса – бледный, длинноволосый, с тонкими длинными пальцами, он и впрямь выглядел женоподобно. Правда, мои сведения были не новее, чем у Эвелины, то есть трехлетней давности – именно тогда, в связи со смертью Эдмонда, тема эта обсуждалась особенно активно. Что стало с младшим и ныне единственным сыном Карла с тех пор, как он неожиданно для всех, и в первую очередь для самого себя, оказался наследником претендента на трон, я не знал.
– Так или иначе, до Лоиса мне нет дела, – вернулась к теме Эвьет. – С ним найдется кому разобраться. А меня интересует Карл. Больше всего мне бы хотелось убить его самой. Но если его убьет кто-нибудь другой, меня это тоже устроит. Что меня не устроит совсем, так это если он останется безнаказанным. У тебя есть что предложить мне, Дольф? – строгим тоном осведомилась она и вновь прибавила слышанное от меня выражение: – В рамках данной парадигмы.
Научил на свою голову.
Впрочем, я ведь не сомневался, что так оно и будет? И ведь, главное, она и в самом деле достаточно умна, чтобы подобраться к Карлу. И она это знает.
– Только то, что я уже сказал, – вздохнул я.
– Тогда давай лучше спать, – подытожила баронесса. – Завтра вставать рано.
Утро выдалось прохладным, хотя и солнечным. Над селением висел зыбкий полупрозрачный туман, а над туманом символом ясности и твердости нависала громада замка. По дороге с вмятыми в твердый сухой грунт колеями, полупетлей обнимавшей холм, мы поднялись к воротам в башне, лишь вблизи окончательно осознав, какая она высоченная – ярдов тридцать, не меньше. Стражники в горящих на солнце латах и круглых шлемах со стальными полями, однако, завернули нас, сообщив, что это главный вход, а запись на аудиенцию в других воротах, к которым вела тропинка, вившаяся вдоль подножья стен. В указанной башне нас, впрочем, тоже не пустили внутрь: кабинетик писца, регистрировавшего посетителей, находился прямо в арке ворот, точнее, в боковой ее нише, за дверью на вершине лестницы из десятка ступенек. Зачем нужны эти ступеньки, почему было не сделать кабинет на уровне земли – едва ли можно было понять, если, конечно, оставаться в рамках здравого смысла, а не маниакальной жажды любого, даже самого мелкого чиновника подчеркнуть свою значительность и вознесенность над простыми смертными. Писец, одетый в черное, лысый как коленка и горбоносый, поскрипел непропорционально большим пером, вписывая наши имена в огромную же книгу, и, когда я уже готов был выслушать вердикт типа "через четыре дня", неожиданно объявил:
– В два часа пополудни.
– Сегодня? – переспросил я, не веря удаче (если, конечно, скорую встречу Эвелины с ее сеньором следовало называть удачей).
– Да, – писец впервые поднял на нас глаза, явно недовольный моей непонятливостью, и тоном "для совсем тупых поясняю" добавил: – Слушайте колокол, он отбивает время.