Этот колокол из замка мы, разумеется, слышали еще с прошлого вечера.
Мы не стали возвращаться на постоялый двор, где все равно было нечего делать, а отправились бродить по окрестностям. Первым делом мы двинулись в обход замка и убедились, что с тыла он имеет не столь величественный вид, как со стороны села и главной дороги; нет, стены и башни, разумеется, выглядели неприступными и здесь, но вниз по восточному склону холма чуть ли не до самого подножья тянулся пегий язык всевозможного мусора, который годами выбрасывали из проемов в башне; запах стоял соответствующий. Ниже, однако, зеленел лес, простиравшийся на восток на много миль, и Эвьет выразила желание погулять там. "Словно хочет проститься с родной для себя стихией", кольнула меня мысль. Да ну, бред, конечно. Уж кто-то, а Эвьет меньше всего походила на идущего на смерть героя. Я рассудил, что вблизи замка в лесу не может быть никаких лихих людей, включая браконьеров и незаконных порубщиков – если таковые в этих местах и промышляют, то не под самыми графскими стенами – и мы спустились вниз. Впервые мы не спешили куда-то или откуда-то, не высматривали добычу и не думали о том, как не стать добычей самим, а просто гуляли, наслаждаясь покоем и тишиной, нарушаемой лишь шепотом листвы да негромкими посвистами птиц. Мы нашли заросли лесной малины – на солнечных местах ягода уже сошла, но в тенистых, наоборот, вошла в самую пору, затем посидели на берегу тихого озерка (оно было не таким большим, как то, где стоял замок Хогерт-Кайдерштайнов, и не овальное, а продолговатой и слегка выгнутой формы – но я догадывался, какие воспоминания оно навевает Эвелине). Я, впрочем, был бы не я, если бы не извлек из прогулки и практическую пользу, отыскав несколько целебных растений и продемонстрировав их моей спутнице.
Затем колокол, доносившийся словно из другого мира, возвестил полдень, и мы не спеша отправились обратно. Пообедав на постоялом дворе, к назначенному сроку мы вновь поднялись к стенам Нуаррота.
На сей раз нас пропустили внутрь. Мы сдали страже оружие ("включая ножи", как уточнил хмурый рыжеусый капрал; об огнебое он, разумеется, не имел понятия) и были препровождены сперва вверх по лестнице, освещенной факелами, а затем по длинной каменной галерее, пронзавшей все три пояса стен. Двое стражников, топавших следом, неприятно напоминали конвой. Наконец мы остановились перед высокой двустворчатой дубовой дверью с ручками в виде бронзовых львиных голов с кольцами в зубах. Один из сопровождающих постучал кольцом о дверь, пытаясь делать это громко и деликатно одновременно, зашел внутрь доложить о нас и почти сразу вышел, сделав сухой приглашающий жест.
Мы вошли и оказались в большом, но строго, почти аскетично обставленном кабинете. Здесь даже не было гобеленов, если не считать одного, с графским гербом высотой в человеческий рост, висевшего как раз на стене напротив входа. Не было и ковра на полу – лишь каменные плиты шахматной расцветки. Под гобеленом громоздился тяжеловесный стол, почти пустой, если не считать простой бронзовой чернильницы и очиненного пера; справа возвышался шкаф с большим количеством ящиков, помеченных литерами. Дневной свет проникал в помещение через высокое окно слева; под этим окном стоял еще один двухтумбовый стол, поменьше, на котором лежали несколько книг и свитков самого казенного вида. Солнечные лучи в этот час озаряли лишь этот стол, оставляя остальную часть кабинета в тени. Стульев для посетителей я сперва не увидел вовсе, затем все же заметил один, задвинутый в левый ближний угол.
Хозяин кабинета стоял возле освещенного стола вполоборота к нам, изучая какие-то записи. Когда мы вошли, он даже не повернул головы. Он был довольно высок, худ, узкоплеч и прям, как палка; круглая голова была подстрижена очень коротко, практически наголо – возможно, с целью сделать менее заметной растущую лысину – из-за чего тело его казалось непропорционально длинным. На нем был долгополый строгий черный костюм – на пуговицах, но без всяких украшений, если не считать едва намеченной полоски кружева по верху стоячего воротника – и кожаные туфли с простыми, без позолоты, пряжками; подобный стиль был явно следствием принципов, а не недостатка средств, немыслимого для хозяина такого кабинета. Я не мог определить его возраст, во всяком случае, в таком ракурсе; ему могло оказаться и 35, и 55. Я никогда не видел сеньора Эвелины даже на портретах, но в одном был убежден твердо: этот человек – не граф Рануар.
Уже хотя бы потому, что деревянная прямизна его осанки не имела ничего общего с военной выправкой. Не требуется даже знать анатомию так хорошо, как я, чтобы отличить руки и плечи рыцаря, привычные к весу меча, щита и доспехов, от телосложения того, кто не берет в руки ничего тяжелее приходно-расходной книги. Да и весь его облик, несмотря на сквозившую в нем (даже в профиль) холодную надменность, не вязался с представлением об аристократе древнего рода, практически самовластно повелевающем десятками тысяч квадратных миль земли и человеческих душ; это была надменность вышколенного слуги, а не господина.
– Дольф и Эвелина Хогерт-Кайдерштайн? – осведомился он бесцветным голосом, по-прежнему глядя не на нас, а в свои бумаги. Именно так я сообщил наши имена писцу, вполне сознавая двусмысленность формулировки, позволявшей предположить, что баронская фамилия принадлежит нам обоим (своей собственной у меня, как и у большинства простолюдинов, нет).
– Да, – ответил я, – и мы хотели бы видеть господина графа.
– Его сиятельство отбыл с войском, – он, наконец, соизволил повернуться к нам, продемонстрировав невыразительное лицо с тусклыми глазами, оставившее меня все в тех же сомнениях относительно его возраста. Зато в чем я практически не сомневался, присмотревшись к нездоровому цвету этого лица, так это в том, что его обладатель страдает запорами и геморроем. – Я Йоханнес Штурц, мажордом, и хозяйственные вопросы находятся в моем ведении. Слушаю вас.
– Хм… я не уверен, что наш вопрос следует классифицировать, как хозяйственный, – я невольно подстраивался под его стиль, одновременно радуясь, что уж с этим субъектом Эвьет точно не станет обсуждать планы диверсионных операций. – Речь идет о вассальном и сеньорском долге…
– Именно о долге я и хочу с вами поговорить, – перебил Штурц. – Согласно этим документам, Хогерт-Кайдерштайны уже в течение трех лет не вносят в казну графства свой процент отчислений от сборов с податных сословий. К сожалению, сложности военного времени и ненадлежащее исполнение обязанностей моим предшественником не позволили заняться этим вопросом раньше. Но, надеюсь, теперь вы дадите удовлетворительное объяснение этому факту?
Что ж, я дал ему "удовлетворительное объяснение". Успокаивающе взяв Эвьет за руку – "не вмешивайся, говорить буду я" – я коротко рассказал ему, что случилось, втайне надеясь, что он хоть немного смутится по поводу тона, которым начал разговор.
– Ах вот как, – он даже и не подумал выразить хотя бы формальное соболезнование. – Постойте, вы сказали – вся семья, кроме несовершеннолетней девицы Эвелины? А кто же, в таком случае, вы?
– Я представляю ее интересы.
– Вы стряпчий?
– Я – доверенное лицо госпожи баронессы, – повторил я, заодно напоминая Штурцу о его собственном, явно невысоком, происхождении, дабы он не слишком заносился.
– Я это подтверждаю, – добавила Эвьет.
– Ну допустим. И что же вы хотите?
– То есть как – что хотим? – я уже с трудом сдерживался. – Я же только что вам сказал! Чтобы верность и жертва рода Хогерт-Кайдерштайн были оценены по достоинству, и господин граф, в чьей верности законам чести и сеньорского долга мы не сомневаемся, обеспечил…
– Все не служащие военным целям оценки и выплаты издержек, связанных с ущербом от действий неприятеля, будут производиться после победы, – вновь перебил Штурц. – В настоящее время все свободные средства должны направляться к скорейшему сей победы достижению. Данный вопрос регламентирован указом его светлости герцога за нумером 382.
– Этот ваш указ…
– Он не мой. Он его светлости герцога, – повторил мажордом с нажимом.
– Да, – я взял себя в руки. – Прошу прощения. Однако указ его светлости не отменяет фундаментального долга сеньора по защите своих верных вассалов, – об указе я слышал впервые – как я уже отмечал, юриспруденция не моя сильная сторона – но вполне верил, что Штурц говорит правду. Тем более что такой указ был со всех сторон логичен, не только экономя средства на ведение войны, но и повышая градус ненависти к врагу и жажду победы над ним (а заодно и подталкивая в армию всех, у кого не осталось других средств к существованию). Наверняка подобный указ существовал и в противоположном лагере, иначе Лангедаргу просто не хватило бы денег продолжать борьбу на равных. Но в то же время ни один из претендентов на трон не решился бы посягнуть на саму основу феодальных отношений, тем более теперь, когда верность вассалов сеньорам часто и без того не блестяща. – Речь не просто о материальной компенсации, – продолжал я. – Речь о том, что девица благородного рода осталась без всяких средств для жизни, без дома и без официальной опеки…