– Да, это верно, – согласился Штурц, – она вправе апеллировать к его сиятельству о попечении. Полагаю, вас не затруднит представить документы, подтверждающие законность ее прав? – мажордом протянул руку.
– Документы?… – растерянно пробормотал я. Удивительно, но за все время эта простая мысль не приходила мне в голову! Сам-то я прожил без документов всю жизнь; если в деловых поездках мне требовалось удостоверить свою личность, достаточно было письма учителя. Но в чем я был всегда подспудно уверен – потому, видимо, и не озаботился этим вопросом – так это в том, что уж у дворян, с их прослеживаемой в самую глубь веков родословной и непомерным вниманием ко всем связанным с этим тонкостям, с документами все точно в порядке…
– В замке был пожар, все документы сгорели, – признала Эвьет. – И приходские книги, видимо, тоже, – очевидно, в скитаниях по окрестностям своего замка она обнаружила и развалины церкви. – Но где-то должны быть записи! Наш род внесен в Столбовую книгу, сведения обо всех рождениях, смертях и браках должны обновляться ежегодно… Мой день рожденья семнадцатого июля.
Штурц открыл какую-то книгу, лежавшую на столе, и принялся листать засаленные по краям толстые пергаментные страницы.
– Да, – признал он, – в реестре дворян графства значится Эвелина-Маргерита-Катарина, из рода Хогерт-Кайдерштайн, рожденная семнадцатого июля двенадцать лет назад. Но это ничего не доказывает.
– То есть как? – возмущенно воскликнул я, хотя уже понял, что он прав.
– Судите сами, сударь, – не замедлил подтвердить мажордом, – ко мне приходит человек, которого я вижу впервые, приводит девочку, которая может быть дочерью соседского крестьянина, и предлагает поверить на слово, что это – баронесса Хогерт-Кайдерштайн. Да еще рассказывает при этом удивительные истории, что эта девочка, во-первых, уцелела при всеобщей резне, а во-вторых, девяти лет от роду оставшись одна в лесу, не только не погибла, но и благополучно прожила там совершенно самостоятельно три года. Если бы я принял подобное на веру, то заслуживал бы участи еще худшей, нежели мой предшественник.
– Достаточно пообщаться с Эвелиной две минуты, чтобы убедиться, что она – не дочь крестьянина, – возразил я, не став выяснять, что именно и за что сделал граф Рануар с предыдущим мажордомом. – Ее образование и воспитание…
– Образование и воспитание, сударь, не дают ровно никаких прав – сословных, имущественных или иных. При отсутствии документов личность данной особы может быть удостоверена под присягой не менее чем двумя свидетелями, знавшими настоящую Эвелину Хогерт-Кайдерштайн три года назад. Вы в число таковых, как я понял, не входите. Можете ли вы представить означенных свидетелей?
– Вам же сказали, все погибли, – ответила вместо меня Эвьет. – Разве что служанки… я не нашла их тела… но я не знаю, где их теперь искать… Дольф говорил, что деревня, откуда они родом, тоже сожжена…
– Дворовые девки не могут свидетельствовать в суде, – обрубил и эту призрачную надежду Штурц. – Впрочем, в исключительных случаях суд может принять их показания – если они выдержат испытание каленым железом…
– Нет! – испуганно отказалась Эвелина. – Не надо каленого железа!
– А как насчет соседей? – поспешно произнес я. – Бывали же гости в вашем замке?
– Редко, – покачала головой Эвьет. – Ну и, главное, они же к родителям приезжали. Филиппа и Женевьеву им уже представляли, а нас с Эриком оставляли на попечение прислуги, чтоб под ногами не путались…
– В таком случае, господа, я полагаю, вопрос закрыт, – развел руками мажордом. – Вас проводят.
– Но послушайте! – воскликнул я. – Вы же даже не пытаетесь установить истину! Полагаю, что по косвенным и сопутствующим признакам…
– Истина, – возвысив голос, перебил меня Штурц, – представляется мне следующим образом. Семья Хогерт-Кайдерштайн действительно была истреблена грифонскими негодяями. Не спасся, конечно же, никто. Позже некие мошенники узнали об этой трагедии и решили использовать ее в своих корыстных целях, выдав одного из членов своей шайки за представителя погибшей баронской семьи. Выбор пал на маленькую девочку, как долженствующую вызывать наибольшее сочувствие и наименьшее подозрение. При этом, вероятно, мошенники хорошо подготовились, собрав сведения о Хогерт-Кайдерштайнах, дабы подтвердить свою легенду "косвенными признаками". Понятно, однако, что любые сведения, подтверждаемые из внешних источников, из этих же источников и могли быть ими получены, а сведения неподтверждаемые, даже при внешнем их правдоподобии, доказательной силой не обладают. Согласитесь, что моя версия звучит куда более реалистично, чем ваша. И я мог бы, – вновь повысил голос он, видя, что я открыл рот для возмущенных возражений, – инициировать формальное расследование по делу о попытке мошенничества. Но вы доставили важные для его сиятельства сведения о том, что род Хогерт-Кайдерштайнов пресекся, и земли их ныне свободны. В благодарность за эти сведения, а также исходя из предписанного нам святой церковью человеколюбия и учитывая, что мошенничество не удалось и реальный ущерб графским интересам нанесен не был – я предлагаю вам незамедлительно и без всяких помех покинуть Нуаррот и более сюда не возвращаться. Мы пришли к согласию?
– Да, – глухо ответил я, сжимая руку девочки. – Идем, Эвьет.
За дверью нас дожидались те же стражники, чтобы проводить на выход – а возможно, и затем, чтобы в случае необходимости быстро прийти на помощь мажордому. Отнюдь не исключаю, что, несмотря на отбираемое у посетителей оружие, подобные прецеденты уже случались.
Несмотря на заверение Штурца, я почувствовал себя спокойно лишь тогда, когда нам вернули меч, ножи и арбалет, а окончательно – когда мы вышли на солнечный свет из-под мрачных сводов башенной арки.
– Этот гад хочет наложить лапу на мой замок! – дала, наконец, волю гневу Эвелина, не особо стараясь демонстрировать аристократическое воспитание.
– Да, – вынужден был согласиться я. – Может быть, именно отсутствие свободного поместья – последнее препятствие для его возведения во дворянство. Титул ведь положено жаловать вместе с землей, этот закон никто не отменял, хотя на практике часто дают лишь символический клочок… Но Штурц не из таких, кто будет хвататься за первый же клочок. Такие годами ждут крупный куш – и дожидаются. Может быть, конечно, он действует в интересах кого-то третьего, но это вряд ли. Не думаю, что Штурц замешан в коррупции. За коррупцию, скорее всего, пострадал его предшественник, а Штурц по-своему честен и действует только в рамках закона. И именно за это его ценит граф.
– Как же мне хотелось его пристрелить! И сейчас, между прочим, хочется!
– Увы. В огнебое всего четыре ствола, мы не можем драться со всем гарнизоном замка. Да и ситуации угрозы жизни не было. Если бы нас попытались арестовать, тогда да, я бы все же попытался пробиться с боем…
– Да я понимаю… Но это такое ужасное ощущение – знать, что прав, и не мочь это доказать! Я просто не могла поверить, что это происходит со мной! Просто… просто какой-то дурной сон! – она зло пнула мелкий камень, лежавший на краю дороги, и тот, описав пологую параболу, запрыгал вниз по склону холма, выбивая мелкие облачка пыли.
– Эвьет, – я погладил ее по плечу, – мне ужасно жаль, что все так вышло.
– Между прочим, прийти сюда было твоей идеей! – Эвелина сверкнула на меня черными глазами.
– В любом случае другого выхода у нас не было, – вздохнул я. – Ну представь себе, осталась бы ты в своем лесу. Все равно не подающим признаков жизни поместьем рано или поздно заинтересовались бы. Тот же самый Штурц – вспомни, с чего он начал разговор. И встал бы вопрос доказательства твоих прав. И его точно так же не было бы. То, что ты бы там жила среди развалин, сама понимаешь, ничего не значит. Особенно в том виде, в каком я тебя встретил… – я запоздало испугался, что она обидится, но Эвьет, напротив, хихикнула.