Когда оранжевое солнце уже почти касалось темного гребня леса на горизонте слева от нас, мы выехали на берег неширокой реки – судя по всему, той самой Ро, которую пересекли с севера на юг накануне утром. Теперь нам предстояло пересечь ее в обратном направлении – восточнее, чем в прошлый раз.
Ни города, ни хотя бы села в этом месте не было, но по крайней мере мост имелся – правда, деревянный и узкий, двум всадникам еле разъехаться. В большинстве случаев это не составило бы никакой проблемы – даже случись нам подъехать к мостику как раз тогда, когда через него переправлялась бы встречная повозка, ожидание заняло бы меньше минуты. Но на сей раз вышло иначе.
Еще за несколько сот ярдов до реки мы услышали в тихом вечернем воздухе доносившиеся с того берега нестройное заунывное пение и какие-то хлопки, словно пастухи гнали стадо – но обычно пастухи все же не щелкают кнутами с такой частотой и регулярностью. Когда мы подъехали ближе, то убедились, что навстречу нам движется некая процессия из трех или четырех десятков человек. Впереди всех шагал грязный босой человек в заношенной, распахнутой на груди грубой рясе на голое тело. Обеими руками он нес, прижимая к плечу и вздымая над головой, большое, чуть ли не в его собственный рост, деревянное распятие, выкрашенное желтой краской, что, вероятно, должно было обозначать позолоту. Он был одним из поющих – правда, из-за тяжести креста у него постоянно сбивалось дыхание, поэтому по большей части он просто открывал рот. К тому времени, как мы достигли переправы, он уже взошел на мост, так что я остановил коня, поняв не без раздражения, что придется пропустить всю процессию.
Следом за крестоносцем топал голый по пояс плешивый толстяк; на его жирной потной груди багровели мокнущие язвы. Словно не довольствуясь ими, он при каждом шаге хлестал себя длинной плетью по спине – через левое плечо, затем через правое, затем снова через левое и так далее. За ним вышагивал некто, напротив, худой до полной изможденности, в грязных лохмотьях; его жилистые босые ноги были закованы в кандалы с длинной цепью, которая с лязгом волочилась по пыльной дороге, а затем загрохотала по настилу моста. Его лодыжки были содраны до крови; он хромал при каждом шаге. Еще одна цепь, обмотанная несколькими витками и замкнутая амбарным замком, висела у него на шее. Это не был беглый каторжник – вне всякого сомнения, свои цепи он носил по собственной воле. Он тоже пытался подтягивать песнопения козлиным дискантом. Следом брел сухорукий с разбитым в кровь – не иначе как многочисленными земными поклонами – лбом, а за ним, положив руку ему на плечо, ковылял слепец с бельмами на обоих глазах, то и дело остервенело чесавшийся свободной рукой. За ними нахлестывал себя еще один самобичеватель с жутко перекошенным и отвисшим на правую сторону лицом ("паралич лицевого нерва", определил я с первого взгляда), дальше стучал костылями хромоногий горбун и так далее, и так далее… Явно не все они принадлежали к самым низам общества – тот же толстяк с плетью наверняка наел себе пузо не на крестьянских или трущобных хлебах – однако все они были грязны и оборваны; вонь застарелого пота, фекалий, гноя и черт знает чего еще ощущалась даже в паре ярдов от процессии. Тут и там на лицах, плечах, впалых грудях и сутулых спинах виднелись гнойные и шелушащиеся язвы, кровавые расчесы, струпья, угри, чирьи и карбункулы. Вероятно, для некоторых из этих людей именно кожные болезни стали поводом отправиться в путь, но большинство, скорее всего, приобрело или по крайней мере преумножило все это богатство уже потом, пытаясь избавиться от первичных недугов при помощи благочестивых обетов не мыться, не менять одежду и отказаться от нормальной пищи.
– Кто это? – с отвращением спросила Эвьет; в своем лесном поместье ей, конечно, не доводилось видеть подобных зрелищ. – Это безумцы?
– В принципе, да, – усмехнулся я. – Хотя с медицинской точки зрения они не душевнобольные. Всего лишь паломники, желающие таким вот образом заслужить милость своего добрейшего бога.
Говорили мы, разумеется, тихо, не желая привлекать их внимания. Крестоносец и в самом деле протопал мимо, не глядя на нас, но измученный толстяк, на миг опустив свою окровавленную плеть, вдруг повернул голову в нашу сторону.
– Скажите, добрые люди, – сиплым страдальческим голосом осведомился он, – далеко ли еще до монастыря святого Бартоломея?
У меня не было никакого желания беседовать с подобной публикой, но надменно молчать было бы еще нелепей, так что я нехотя ответил:
– Какой-то монастырь милях в шести по этой дороге, но я не знаю, какой.
– Ну как же, тот, где забил святой источник, – встрял кандальник, видимо, убежденный, что о подобных вещах должны знать все на свете. Что ж, понятно, куда направляется эта толпа убогих. Мы с учителем как-то исследовали воду из подобного источника. После выпаривания в колбе остается сероватый осадок, представляющий собой смесь различных солей. Их раствор действительно способен приносить определенную пользу здоровью, но, разумеется, никаких чудес не творит – слепые от него не прозревают и горбатые не выпрямляются. Дистиллированная же "святая вода" вообще ровно ничем не отличается от обычной.
– Я не знаю, – терпеливо повторил я. Наверное, проще было сказать, что монастырь тот самый, чтобы отвязались (тем паче что, скорее всего, так оно и было), но за годы жизни с учителем я слишком привык говорить правду, даже в мелочах. Врать я, конечно, могу, но не машинально, как другие.
– Что там? – спросил слепец у своего поводыря, который тоже остановился.
– Сказывают, шесть миль еще идти, – ответил сухорукий.
– Вишь ты, выходит, дотемна не поспеем, – огорчился слепой.
– Тебе-то что? – заржал косорылый, также переставший стегать себя; поскольку смеяться он мог лишь одной половиной рта, выглядело это особенно мерзко. – Тебе и в полдень темно!
– А снова в поле ночевать? – возразил слепой. – И вообще, прикрыл бы рот-то свой смехаческий, пока Господь последнего языка не лишил… – пользуясь остановкой, он принялся яростно скрестись ногтями обеих рук.
– Блох на меня не тряси, шелудивый! – крикнул косоротый и даже шагнул назад, наступив при этом стоптанным башмаком (он был одним из немногих в процессии, кто был обут) на единственную рабочую ногу горбатого. Тот заругался и огрел обидчика костылем по спине.
– Эй, вы! – потерял терпение я, чувствуя, что они готовы передраться прямо здесь. – Проходите и освобождайте мост! Нам проехать надо!
Они замолчали. Взгляды многих глаз – мутных, гноящихся, косых и даже, казалось, вовсе не видящих – устремились в нашу сторону.
– Конечно, добрый господин, – засуетился кандальник, не трогаясь, однако, с места. – А не подашь ли от щедрот хеллер-другой? А мы, как в монастырь придем, за ваше здравие помолимся!
– Вы и себе-то не больно много здоровья вымолили, – усмехнулся я.
– Так то ж за себя, а то за других! – возразил поводырь с разбитым лбом. – За другого-то молитва завсегда доходчивей!
– Проходите! – махнул рукой я, не желая вступать в теологический диспут.
Но они двинулись не столько мимо, сколько в нашу сторону, явно загоревшись идеей выклянчить подаяние. Даже крестоносец, ушедший было вперед, а затем обнаруживший заминку своих ведомых, теперь развернулся и тоже подступал к нам, требуя денег "на храм".
– Разойдитесь! – крикнул я, подавая Верного назад, чтобы не нюхать их зловоние. – Ничего я вам не дам!
– Добрый господин…
– Ради Спасителя нашего…
– Пожалейте убогого…
– Помилосердуйте…
– Заставьте бога молить…
– Ибо сказал Господь: "Кто помог малым сим, помог и Мне!"
Надо сказать, не все они лезли к нам, протягивая руки. Некоторые – те, очевидно, что облачились в рубище в знак смирения, а не в силу социального статуса – конфузились попрошайничать и остались в сторонке. Но и тех, кто напирал спереди и сбоку, уже практически прижав нас к берегу реки, более чем хватало.