– А кто сказал, что я цитирую твоего учителя? У меня есть и своя голова на плечах. Ты сам сравнил операцию Льва с шахматной комбинацией, в которой Грифон вынужден делать ответные ходы, ведущие его к поражению. Отец учил меня играть в шахматы. Увы, я не успела научиться достаточно хорошо – обычно он выигрывал. Но иногда и мне удавалось разрушить его комбинацию. Попросту сделав ход, которого он не ожидал. Не буду лукавить – чаще всего это получалось случайно, именно потому, что я играла хуже него и не знала, как положено ходить в такой ситуации. По-хорошему, конечно, надо просчитывать все ходы противника – и сильные, и слабые. Но когда игрок чувствует, что он сильнее соперника, он расслабляется. Начинает анализировать только наиболее сильные ответы, а тем, что интуитивно кажутся более слабыми, не уделяет внимания. Мол, если противник сходит так, то проиграет еще быстрее. Но интуитивный вывод не всегда самый верный! Даже в шахматах, где ходят по очереди и по строгим правилам. А в войне строгих правил нет…
На первый взгляд, такое рассуждение казалось наивным. Действительно, оригинальность сама по себе не достоинство, а непредсказуемость еще не делает слабый ход сильным. И тем не менее – коль скоро Ришард играл на обострение, не мог ли Карл ответить обострением сугубым?
– Не обижайся, Эвьет, но ты рассуждаешь с точки зрения своего возраста, – все же заметил я. – Когда позиция "все или ничего!" представляется единственно верной. А Карлу уже за шестьдесят. В этом возрасте с куда меньшей охотой идут на максимальный риск. Если бы у Карла не было другого выхода, тогда да. Но положение, сложившееся после гибели его южной армии, для него хоть и неприятно, но не смертельно. Долгое равновесие нарушилось в пользу Льва, но наступающий обычно несет бОльшие потери, чем обороняющийся…
– Вот именно потому, что ему за шестьдесят, он и не может больше ждать, – упрямо возразила Эвелина. – Если бы мне было столько, а моя цель оставалась не достигнутой, это заставляло бы меня здорово нервничать.
– Ты сама говорила, его дед дожил до восьмидесяти двух, – усмехнулся я. – У него еще есть время.
– Да, но его сын едва пережил свое тридцатилетие, – парировала Эвьет. – Тут не угадаешь.
– Ну а кроме этих экстраполяций душевного состояния Карла, у тебя какие-нибудь аргументы есть?
– Ну ты же сам говорил – посылка на юг небольшого экспедиционного корпуса для Грифона бессмысленна: только дробить свои силы и скармливать их врагу по кусочку. Значит, уж если они сюда сунулись – то сунулись всей мощью, ну или почти всей. А раз так, то ведет их сам Карл.
Я задумался. На юге нет стратегически важных целей – во всяком случае, таких, ради которых стоило бы оставлять без защиты Греффенваль. Ни один взятый здесь город или замок не обеспечит Лангедаргу перелома в войне. Значит, если Эвьет права, единственное, на что он может рассчитывать – навязать Ришарду генеральное сражение на его собственной территории. Добавив к вероятному численному преимуществу противника еще и преимущества, связанные со снабжением и коммуникациями… Да нет, глупо. Совершенно очевидно, что единственная разумная стратегия для Грифона сейчас – это стянуть все силы в кулак и засесть в глухую оборону.
Но если так – что здесь, действительно, делает лангедаргская армия?
– Допустим, ты права, – сказал я вслух. – И что ты планируешь делать дальше?
– Для начала – собрать о них побольше информации. Может быть, достаточно будет просто передать ее Льву, чтобы погубить Карла. Ты думаешь, мне самой хочется лезть Грифону в самую пасть – или что там у него, клюв? Если я смогу отомстить, оставаясь на безопасном расстоянии, я предпочту именно это.
– Рад это слышать, – искренне сказал я. – Но Йорлинг и так в курсе, раз отвел назад армию Рануара. И у него есть свои шпионы.
– Если бы у Йорлинга все было так безупречно, он бы уже выиграл войну, – возразила Эвьет. – Я пока ничего не утверждаю, я лишь говорю – соберем информацию.
– Я не уверен, что это можно сделать с безопасного расстояния.
– Ну, жить вообще вредно – от этого умирают.
– А вот это, между прочим, редкостная глупость! – рассердился я. – Умирают не от жизни, а от враждебных ей факторов и процессов. Мой учитель был убежден, что старение – это болезнь, и когда-нибудь люди научатся ее лечить…
– Это, конечно, интересно, Дольф, но позволь мне поставить вопрос прямо. Карл, очевидно, ищет Ришарда, а Ришард поджидает Карла. Так что лучший способ встретиться с ними обоими – следовать за грифонской армией. Ты со мной?
Я вздохнул.
– Я предупреждал, что не собираюсь участвовать в охоте на Карла.
– То есть твой ответ – нет?
– Ну а если я скажу – "нет"?
– Тогда я пойду одна. Пешком, – это было заявлено твердым, не оставляющим сомнений голосом.
– Тебе их не догнать. У них полтора дня форы, причем это все-таки взрослые тренированные мужики.
– Знаю. Но мало ли какой шанс может подвернуться. А если ничего не делать, точно ничего не получится. Надо давать шансу шанс.
Я молчал. В прежних своих скитаниях я всегда следовал очевидному как на инстинктивном, так и на рациональном уровне правилу: от армии надо держаться как можно дальше. Вне зависимости от того, чья это армия. А уж от армий двух смертельных врагов, сходящихся для решающей битвы – тем более. С другой стороны, я наглядно представлял себе завтрашнюю картину. Вот я выезжаю на дорогу и поворачиваю на запад. Эвьет тотчас спрыгивает с коня и идет на восток. Ну, наверное, еще предложит мне передумать в последний раз, а потом – точно пойдет. И это не будет блефом. Она даже ни разу не оглянется. Причем не потому, что ей не будет этого хотеться.
А я оглянусь. Наверное, даже не раз. А потом, конечно, проявлю волю. И до конца жизни буду знать, что, располагая лучшим в мире оружием и превосходным конем, бросил ее одну без помощи в очень скверном месте и в очень скверное время.
– Так каков твой окончательный ответ, Дольф? – поторопила меня девочка.
Я решился.
– Ближе, чем на два полета стрелы, я к ним не подъеду, и не проси. И не только к основным силам, но и к тыловому дозору тоже.
– Я знала, что ты не станешь портить такой славный вечер! – возликовала Эвьет, ничуть не смущенная заявленными мной ограничениями.
– В таком случае ты информированней меня, – пробурчал я. – Минуту назад я не знал этого сам.
Утром, взгромоздив на Верного две корзины с переложенным листьями мясом, мы выехали на дорогу восточнее мертвого села. Кажется, за минувший день никто в нем так и не побывал, но проезжать через него заново, дабы удостовериться в этом, не хотелось. Хотя мы и догадывались, что впереди будут другие такие же села.
Догадки вскоре подтвердились. Деревни встречали нас жуткой тишиной. Никаких разрушений и трупов на улицах по-прежнему не было – разве что ничем не прикрытые пятна засохшей крови попадались все чаще; как видно, убийцы утомились слишком тщательно заметать следы. Мы больше не заходили в дома, зная, что там увидим. Эвьет утверждала, что в воздухе уже можно уловить слабый запах тления, доносившийся из домов и сараев; впрочем, это могло быть и результатом самовнушения – во всяком случае, мой нос ничего такого не чувствовал. По-прежнему нигде не было уцелевшей домашней живности – и первая же обнаруженная нами стоянка армии, находившаяся на довольно большом удалении к северу от дороги, наглядно продемонстрировала, куда эта живность девается. Среди многочисленных кострищ громоздились кучи обгорелых костей; в той части лагеря, где, по-видимому, располагались кухни, земля побурела от крови, и валялись обугленные черепа коров, овец и свиней. По количеству этих останков, по числу и расположению кострищ и колышков от палаток и по обилию конского навоза (сами солдаты все же справляли нужду в наскоро вырытые ямы, которые потом наспех же забросали землей, но смрад все равно шел на много ярдов) можно было примерно определить численность войска. Теперь было ясно, почему Рануар поспешил убраться с его дороги. Под грифонскими знаменами шло никак не меньше сорока тысяч, а скорее всего, еще больше. Когда я назвал вслух это число, Эвьет торжествующе поглядела на меня:
– "Экспедиционный корпус", да, Дольф?
– Ты была права, – признал я. – По правде говоря, я вообще не думал, что хоть Грифон, хоть Лев еще в состоянии собрать столько людей. Правда, с лошадьми у них дела обстоят хуже. Кавалерия составляет не больше десятой части всего войска.