– Лошадей разводить надо, – со знанием дела заметила баронесса. – Это только люди сами плодятся.
Мы ехали не слишком быстро (по кавалерийским, а не пехотным меркам) – Эвьет, конечно, хотелось бы настигнуть вражеское войско поскорей, но я щадил Верного, вынужденного везти, помимо двух всадников, еще и наши обильные съестные припасы. Прошло, должно быть, не меньше четырех часов, прежде чем мы добрались до следующего места стоянки грифонской армии. Здесь лангедаргцы, очевидно, делали привал в середине дня – он был, естественно, многократно короче ночного и оставил заметно меньше следов. Одним из самых примечательных, однако, оказался свежий земляной холмик с косо воткнутым в него крестом из двух связанных веревкой суковатых палок. Крест указывал, что это кто-то из армии, а не попавшийся ей на пути бедолага. При желании я мог бы разрыть могилу и сделать вскрытие, но я вполне представлял себе причину смерти и так. Когда сорок тысяч человек гонят по жаре ускоренным маршем – а Карл явно не был настроен щадить своих людей в ущерб скорости – неудивительно, если у кого-нибудь из них отказывает сердце. Удивительно скорее, что такой нашелся всего один. В другой ситуации я бы поставил скорее на драку, но едва ли при переходах в таком темпе у солдат сохраняются для этого силы и желание.
Можно было ожидать, что еще через четыре-пять часов (с учетом того, что нам тоже нужен привал) мы доберемся до места следующей ночевки грифонцев, а на закате – до места их очередного дневного привала. К этому моменту нас от них отделял бы один полудневный пехотный переход. Но вышло иначе.
Местность, на протяжении всего этого дня пути остававшаяся плоской, как стол, вновь начала обретать третье измерение – не столько, впрочем, бугрясь отдельными холмами, сколько вздымаясь и опускаясь длинными пологими волнами, протянувшимися с севера на юг; дорога то взбиралась вверх, то снова шла под гору. Хотя уклон нигде не был большим, для пешего путника, вынужденного шагать много часов, такой рельеф довольно-таки утомителен, да и для лошади в общем-то тоже, особенно если она запряжена в тяжелую повозку; Верный, впрочем, свободный от всяких повозок, шагал хорошо и не выказывал признаков усталости. Куда больше меня беспокоило то, что каждый такой подъем загораживал обзор, и за любым перевалом могли поджидать малоприятные неожиданности; я велел Эвьет внимательно наблюдать за дорогой на предмет обнаружения каких-либо свежих следов. Пока, впрочем, ничего подозрительного не попадалось, и все же, подъезжая к концу очередного подъема, я сбавлял темп и внутренне готовился к тому, чтобы при первом признаке угрозы резко развернуть коня и скакать назад.
Было, должно быть, два с чем-то часа пополудни; дорога в очередной раз пошла на подъем. Судя по времени, как раз где-то в этих местах грифонцы должны были встать на ночлег накануне вечером; я полагал, что, поднявшись на гребень земляной волны, мы, скорее всего, сможем увидеть их покинутую (как я очень надеялся) стоянку. Но, когда мы с очередными предосторожностями чуть ли не крадучись въехали на перевал, то увидели нечто иное.
Лес кончился, словно обессилел, взбираясь вверх; с восточной стороны гребня его уже не было. Перед нами раскинулась широкая долина, противоположный край которой распадался на отдельные пологие холмы. По дну долины тянулась дорога – скорее всего, та самая, что вела на север от Ра-де-Ро. К этой дороге севернее и южнее от нас лепились несколько довольно крупных селений; судя по дымкам над некоторыми трубами, они избежали жуткой участи своих западных соседей.
Чего нельзя было сказать о десятках тысяч трупов, устилавших дно долины прямо перед нами.
– О боже… – только и пробормотала Эвьет, забыв о своем намерении избавиться от неподобающих атеисту выражений. Сверху это напоминало грязный, изодранный ковер тошнотворного бледно-розово-желтого цвета. Большинство трупов были раздеты – лучшую добычу, должно быть, собрали победители, прочее разобрали крестьяне из окрестных деревень. Теперь мертвецами занимался третий эшелон мародеров – вороны и стервятники. Кое-где на фоне бледного человеческого мяса резкими цветными кляксами выделялись трупы лошадей, но их было немного.
– Сколько же их здесь… – тихо произнесла Эвелина. – Тысяч пятьдесят, наверное?
– Как минимум шестьдесят, а скорее, еще больше… Кто бы здесь ни вышел победителем, они явно не хоронили даже своих. Если, конечно, после такой бойни вообще уместно говорить о победе.
Я окидывал взглядом сцену побоища и окрестности, пытаясь понять, что здесь произошло. Грифонцы подошли сюда к исходу дня; обычно в таких случаях враждебные армии становятся лагерем и ждут утра, чтобы начать сражение. Но нигде с нашей стороны долины я не видел следов грифонского лагеря. Стало быть, Карл бросил свою армию в битву прямо с марша, едва перестроив из походного в боевой порядок. Ну, может быть, дав отдохнуть им самую малость – но на настоящий отдых близящиеся сумерки времени не оставляли. На такой жест после нелегкого дневного перехода командующий мог пойти только с отчаяния. И повод для отчаяния у него, очевидно, был – он понимал, что время работает на Йорлинга. Если бы бой был отложен до утра, за ночь Лев мог бы получить подкрепление. Надо полагать, ту самую армию Рануара – не до самого же Нуаррота она отступила! Нет, она, очевидно, отошла лишь до дороги, разрезающей лес на юге (мы пересекли эту дорогу незадолго до того, как встретили армию графа – у ее перекрестка стояла "подозрительная деревня", где нам неудачно присоветовали трактир), и дальше огибала с юга тот самый лесной массив, мимо которого грифонцы прошли с севера. Путь Рануара получился длиннее, и граф не мог опередить Карла и соединиться с основными силами до подхода противника. Или все-таки мог? Тогда, возможно, первыми атаковали йорлингисты, чтобы не дать врагу отдохнуть: у них усталыми после перехода были только рануарцы, а у лангедаргцев – вся армия… Нет, понял я, еще раз прикинув время и расстояние, никак не мог. У меня не было карты этих мест, и я не знал, как проходит дорога, по которой шло южное войско, но в любом случае, с учетом его отхода назад, ему пришлось огибать лес, а грифонцы шли практически по прямой. М-да, как-то криво спланировал Ришард свою операцию… подвели шпионы, неверно сообщившие о положении лангедаргского войска?
Итак, вопреки обыкновению, бой начался вечером, а не утром; об этом свидетельствовал и тот факт, что такое количество трупов уже успели обобрать – если бы к утру нынешнего дня сражение не было уже закончено, а лишь началось бы, у мародеров просто не хватило бы времени. Вместе с тем, при всех человеческих талантах в этой области, столько народу не могли перебить за какие-нибудь полчаса – сражение наверняка продолжалось и в сумерках, и в ночной тьме, где светом факелов и какофонией криков тщетно пытались заменить дневную ясность. Возможно, сцепившиеся друг с другом части к этому времени так перемешались, что просто не могли уже организованно разойтись с наступлением темноты. В итоге получился новый вариант Бойни-в-тумане, с еще большим числом жертв…
Я тронул каблуками бока коня, направляя его в долину.
– Нам обязательно туда ехать? – встрепенулась Эвьет.
– Ну ты же хочешь узнать, кто победил? И что стало с обоими командующими?
На самом деле выяснить это было не так просто. Голый мертвый йорлингист ничем не отличается от голого мертвого лангедаргца. Мы медленно ехали по этому морю мертвецов, валявшихся в самых разных позах и положениях – так, как они упали сами, и так, как их бросили мародеры. Там, где тела были навалены особенно густо, Верному приходилось ступать прямо по ним; из ран выдавливалась черная кровь, и скоро его копыта были в ней по самые бабки. Трупы пролежали под горячим солнцем всего один неполный день, но смрад уже висел в безветренном воздухе долины, подобно туману над гнилым озером. Многие тела были страшно изувечены, буквально изрыты рваными ранами – может быть, потому, что скверного качества мечи, прорубаясь через доспехи, не входили в плоть достаточно глубоко, чтобы быстро оборвать жизнь, а может быть, из-за ярости рубивших. Некоторые, напротив, были разрублены практически пополам – тут явно поработали двуручники. Тут и там валялись отрубленные головы со слипшимися от крови волосами, отсеченные под разными углами и в разных местах руки и ноги – и, соответственно, обезображенные трупы тех, кто всего этого лишился. Располосованная и окровавленная одежда многих мертвецов никуда не годилась, и все же ее тоже сдирали – чаще всего, чтобы не возиться, просто разрезая ножами и бросая ошметки тут же – дабы проверить, не прятали ли покойники под одеждой чего ценного, например, золотого крестика или оправленного в серебро ковчежца с мощами, медальончика с женским портретом, а то и самых обычных денег, укрытых от завистливых глаз товарищей. Ничто из этого, впрочем, погибшим не помогло… Липкие внутренности, вывалившиеся кровавым месивом из вспоротых животов и разрубленных грудных клеток, были густо облеплены жирными мухами; их немолчное гудение было практически единственным звуком в окружающем нас мире, не считая мерзкого чавканья и хлюпанья под копытами. Даже вороны почти не каркали – пищи было слишком много, им не было нужды ни спорить между собой, ни подзывать товарищей к добыче. Когда мы проезжали мимо, птицы недовольно косились на нас, приподнимали крылья, но и не думали взлетать. Они чувствовали себя здесь полными хозяевами.