На этот раз конь подпустил нас совсем близко, но, когда я уже думал, что сумею ухватить его за поводья, все-таки сорвался с места и ускакал за холм – хотя, как мне показалось, уже без прежней прыти. Едва затих глухой стук копыт по земле, я прислушался. Все было тихо – что, впрочем, ничего не гарантировало. Я переглянулся с Эвелиной, убедившись, что она приняла мои слова насчет оружия всерьез, и осторожно тронул Верного вперед.
Мы объехали холм, оказавшись у его восточного склона. По этому склону тянулась глубокая промоина, расширявшаяся у подножия. Конь поджидал нас там. На сей раз он не попытался ускакать, даже когда мы подъехали вплотную, и мы поняли, почему. В устье промоины, в глубокой тени, лежал на спине рыцарь в полном латном доспехе, а из его груди ближе к шее торчал окровавленный обломок кавалерийского копья. Оружия и щита с гербом при нем, разумеется, не было – все это он выронил, когда получил смертельный удар, но верный конь вынес его из битвы, избавив, по крайней мере, от поругания мародерами.
– Извини, приятель, – обратился я к золотому, спешиваясь и наконец-то беря его под уздцы, – сожалею о твоей потере, но мы – не похоронная команда. Пусть тебе послужит утешением, что твой новый всадник будет гораздо легче. Эвьет, забирайся, – я кивнул ей на седло и придержал стремя.
– Постой, Дольф, – Эвелина, уже закинувшая арбалет за спину, спрыгнула на землю, но направилась не к своему новому коню, а к рыцарю. – Ты не узнаешь этот шлем?
– Шлем как шлем, – пожал плечами я, но тут же заметил украшение, на которое она указывала – небольшой сжатый металлический кулак на вершине шлема. Впрочем, никаких воспоминаний он у меня не вызвал – я попросту не присматривался к доспехам рыцарей, которых мы встречали в прошлые дни, будь то йорлингисты или грифонцы. Но Эвьет уже стаскивала шлем с убитого, открывая достаточно немолодое, хотя и черноусое, мертвенно-белое лицо с синюшными губами, покрытое пятнами налипшей на смертную испарину пыли, словно черновым рисунком будущего разложения. Глубоко посаженные глаза были закрыты.
Я видел это лицо лишь однажды при очень плохом освещении и все же узнал его – возможно, потому, что света и сейчас было не слишком много.
– Это же граф Рануар!
– Именно, – кивнула Эвьет и добавила скорее горько, чем саркастично: – Ну что, милорд, убедились теперь, что меня надо было выслушать?
Я сильно сомневался, что, выслушай он ее и даже согласись помогать в операции по убийству Карла, это что-то изменило бы в сегодняшних событиях. Несмотря на то, что теоретически, имея в своем распоряжении коня, Эвьет еще успела бы догнать Карла на марше до его встречи с армией Ришарда, времени на подготовку диверсии, и тем более – безупречной, просто не было. Но, не успел я высказать это соображение, как из носа графа донесся слабый стон.
– Он жив! – воскликнула Эвьет и тут же сделала шаг в сторону, уступая место профессионалу.
– Слышу, – я поспешно опустился на одно колено рядом с раненым. "Словно я хочу принести ему вассальную присягу!" – мелькнула совершенно дурацкая мысль. Я пощупал пульс на холодной липкой шее, оттянул веки, заглянул в расширенные неподвижные зрачки, наклонился ухом к его лицу, пытаясь расслышать еле уловимое дыхание. – Жив, но плох. Как минимум, обширная кровопотеря…
– Но у него есть шанс?
Я понимал озабоченность Эвьет. Теплых чувств к Рануару она, конечно, не испытывала. Но, если мы спасем графу жизнь, в следующий раз он будет разговаривать с нами уже совсем не так, как в предыдущий.
– По крайней мере, легкое, похоже, не задето, это уже хорошо. Но помощь нужна немедленно. Тащи сюда мою сумку и готовь корпию. Черт, не видно тут ни шиша, его бы на свет вытащить…
– Так давай! Вдвоем-то дотащим, хоть и в доспехах.
– Пока не стОит, наконечник может обломиться в ране или выпасть… – я скептически осмотрел доспех, затем снял свой пояс. – Значит, так. Как видишь, это цельные латы, здесь нет отдельного съемного нагрудника. Мы не можем помочь ему, пока не снимем весь панцирь через голову, а снять панцирь мы не можем, не выдернув копье. А как только мы выдернем копье, он истечет кровью, которой у него и так осталось не слишком много. У него почти наверняка задета подключичная артерия.
– Значит, что? – растерялась Эвьет.
– Значит, действовать надо очень быстро. Когда мы выдернем наконечник, у нас будут считанные мгновения, чтобы снять панцирь и остановить кровь. Сначала снимаем перчатки, наручи и оплечья. Тут можно сильно не спешить. Знаешь, как обращаться с этим хозяйством?
– Отец показывал, – кивнула баронесса. – Хотя у него доспех был, конечно, не такой роскошный, как этот…
Вдвоем мы быстро освободили от всего железа руки графа. Я еще раз примерился, где лежит мой пояс, где – перевязочные материалы, убеждаясь, что все необходимое в нужный момент окажется под рукой, и вытянул руки графа вверх относительно туловища, чтобы не мешали стаскивать панцирь.
– Теперь – самый ответственный момент, – продолжал я. – Бери панцирь за плечи, вот здесь, хватайся за края отверстий для рук. Как только я выдерну копье – но не раньше, чтобы его не сломать и не согнуть – тащи панцирь на себя, а я потащу его за ноги, чтоб быстрее. Панцирь надо снять полностью – не только с туловища, но и с рук. Потом быстро переворачиваем его на живот. Через правый бок, – уточнил я во избежание путаницы. – Готова?
– Да.
Я крепко взялся за обломок древка. Похоже, самое обычное копье, без всяких фокусов с обратными насечками. Хорошо. Я резко дернул.
– Тяни! – крикнул я, отбрасывая окровавленный наконечник.
В считанные мгновения мы избавили графа от панциря. Кровь, конечно же, полилась, но не так сильно, как могла бы – предыдущая кровопотеря понизила давление. Еще одно быстрое слаженное движение – и безвольное тело перевернуто животом на песок. Я заломил руки Рануара за спину и принялся крепко скручивать ремнем его локти.
– Что ты делаешь? – удивилась Эвьет.
– Это лучший способ остановить кровотечение из подключичной артерии. При такой позе она пережимается и…
– Дольф! Сзади!
Я потратил лишнее мгновение, закрепляя ремень – чертова привычка уж если делать, то добросовестно! – и лишь затем обернулся.
Из-за соседнего холма к нам скакали трое всадников. Солдаты легкой кавалерии. В первый миг я не понял, к какой из армий они принадлежат, затем разглядел рисунок на круглом щите переднего – красная рука с мечом на черном фоне. Это был не личный герб, а эмблема, которую я уже видел на щитах одного из полков конницы Рануара (судя по цветам, это, скорее всего, был его личный полк, в отличие от других частей его сводной армии). Тут же я осознал, как выгляжу с их точки зрения. Обозленные поражением солдаты едут и видят, как некто связывает руки их бесчувственному командующему, а рядом валяется некое окровавленное железо. Возможно, конечно, после перенесенного разгрома у них самих куча претензий к Рануару, но исполнить патриотический долг им это не помешает, особенно если они рассчитывают на награду за спасение графа. И выхода у меня только два – либо пытаться быстро объяснить этим невежественным людям, что я делаю на самом деле, либо достать огнебой и стрелять.
Я не видел у них луков и решил, что несколько мгновений на попытку мирного решения у меня еще есть – тем более что помощь в транспортировке раненого мне бы весьма и весьма пригодилась. Я ведь даже не знал, куда его везти.
– Эй, спокойно! – крикнул я. – Это не то, что вы думаете! (черт, эта фраза никогда не срабатывает) Я лекарь, и…
В тот же миг я заметил, что второй из всадников что-то раскручивает над головой. Да это же праща! Вот уж не думал, что в наше время кто-то пользуется таким оружием. Оно же совершенно бесполезно против доспехов! Хотя лошадиные доспехи все же редкость, и если попасть коню в голову на встречном скаку – да и человеку в открытом шлеме… И боеприпасы всегда…
Додумать "под рукой" я уже не успел.
Голова болела, и некоторое время это оставалось единственной реальностью, данной мне в ощущениях. Мне больно, следовательно, я существую… За неимением других каналов информации, я принялся исследовать данный и быстро установил, что вселенная боли неоднородна. Помимо фоновой боли, заполнявшей голову более-менее равномерно, существовала еще локальная саднящая аномалия где-то в верхней части лба. Левее не так давно зажившей ссадины, подсказала пока еще не слишком услужливая память. Кажется, в последнее время развелось слишком много покушающихся на самую главную и лучшую часть моего тела… Эта мысль, однако, напомнила мне, что, помимо главной и лучшей, у меня имеются и другие. В частности, область ноющей боли уже третьего типа, локализованная несколько ниже головы, была идентифицирована мною как плечи. Продолжая исследовать все более отдаленные уголки мира, я обнаружил две зоны боли четвертого типа, давяще-вгрызающейся, каковыми, по всей видимости, были локти и запястья. И уже с самой периферии вселенной доходил аналогичный сигнал от лодыжек. Причем, сделал я очередное открытие, пространство между всеми этими источниками не было пустым – его заполняло слабое, но вполне различимое ощущение дискомфорта от лежания на чем-то твердом. В этот момент я почувствовал, что из пассивного наблюдателя превращаюсь в активного, способного влиять на объект наблюдения – в свое время мы беседовали на эту тему с учителем, обсуждая проблему чистоты эксперимента. Мои руки сделали машинальное движение, пытаясь избавиться разом от трех источников боли, но увы – с плечами все осталось по-прежнему, а ощущения в локтях и запястьях даже усилились. Я окончательно вспомнил, в каком мире нахожусь, и осознал, что лежу на боку на твердой, как камень, сухой земле, мои руки скручены за спиной, и с ногами дело обстоит немногим лучше. А стало быть, дергаться и вообще показывать, что я пришел в себя – глупо, а самое умное – это осторожно приоткрыть глаза и осмотреться.